Обмани судьбу.

Грань между явью и кошмаром окончательно истончилась. Илья всё чаще ловил себя на том, что замирает, вглядываясь в пустые углы комнаты, где тени сплетались в подозрительно живые силуэты. Сначала это были лишь кратковременные вспышки, а потом случился тот приступ — наваждение с окровавленным блондином, столь реалистичное, что он до сих пор чувствовал на пальцах липкость. Он пытался оправдать это хроническим недосыпом и запредельным нервным напряжением. Он насильно заставлял себя спать, но даже в сновидениях мозг продолжал генерировать новые варианты катастроф, отравляя сознание. Состояние ухудшалось с каждым днём. К его невыразимому облегчению, Филипп сдержал своё слово. Несмотря на ту странную близость, что промелькнула между ними в часы опасности, Черных исчез из его жизни так же стремительно, как и появился. Он не задавал лишних вопросов о нервных срывах Ильи и не пытался «докопаться» до сути просто собрал свои немногочисленные вещи и растворился, оставив после себя лишь тишину пустой квартиры. Для Ильи это стало спасением. В одиночестве, когда не нужно было контролировать выражение лица, он чувствовал себя хоть немного безопаснее. Но в глубине души, когда тишина начинала давить на уши, он против воли ловил себя на том, что прислушивается к шорохам в коридоре, подсознательно ожидая увидеть там того, кого он только что благополучно проводил за дверь. Ноябрь выдыхался, превращаясь в грязную кашу под ногами, а школа окончательно впала в состояние предэкзаменационной лихорадки. Напряжение в коридорах стало почти осязаемым — оно натянутой струной вибрировало вместе со звонками, шуршало сотнями страниц учебников и сочилось из-под дверей учительской, где выпускники отирались часами, вымаливая дополнительные баллы. Илья впервые за долгое время чувствовал себя... почти нормально. Почти на своём месте. Почти не одиноким, хотя это слово до сих пор оставляло во рту горький привкус. Всё началось буднично, почти незаметно. На большой перемене он привычно забился в дальний угол столовой, пытаясь сфокусироваться на конспекте по обществознанию. Мир вокруг схлопнулся до определений политических режимов, пока тишину над его столом не разорвал грохот. На соседний стул, не спрашивая разрешения, с размаху приземлился Черных. От него веяло холодной улицей и тем самым парфюмом, в котором смешивались нотки цитруса и чего-то неуловимо опасного. Фил не сказал ни слова, он просто сбросил на стол рюкзак, заставив тетрадь Ильи подпрыгнуть, и с каким-то демонстративным выдохом откинулся назад, глядя на него в упор. — Муромов, ты чем вообще питаешься? Это не котлета, это кусок резины, прошедший через все круги ада, — Фил с отвращением ткнул пластиковой вилкой в серое нечто на подносе рыжеволосого.  — Это школьная котлета, — невозмутимо парировал Илья, не поднимая глаз от конспекта. — У неё вкус подошвы, причём чьей-то очень старой, — Фил небрежно бросил на поднос Ильи увесистый шоколадный батончик. — Я угощаю, а то у тебя под глазами тени такие, что любой панда обзавидуется.  Илья проследил взглядом за тем, как обёртка батончика блеснула под лампами столовой. Фил сидел слишком близко — плечом к плечу, нарушая все границы личного пространства, которые он так бережно выстраивал годами. — Я спал, — негромко отозвался он.  — Врёшь, — Фил подался вперёд. В его синих глазах на мгновение погас привычный блеск насмешки, уступив место неожиданно пристальному, почти интимному вниманию. — У тебя лицо человека, который всю ночь не спал. Ты опять спорил с кем-то в сети до рассвета, да? — Это была… научная дискуссия, — Илья почувствовал, как к щекам приливает жар. Ему стало неловко оттого, как легко Фил читает его, как будто Илья был книгой, которую тот перечитывал перед сном. — О чём же? — Фил прищурился, явно забавляясь. — О том, можно ли считать мицелий грибов зачатком коллективного разума, — выдохнул Илья, чувствуя себя полным идиотом, но не в силах оторвать взгляд от лица блондина. Фил замер. Секунду он смотрел на него с таким выражением, будто Илья только что признался в преступлении, а потом разразился таким искренним, вибрирующим смехом, что ему показалось, будто этот звук сейчас заполнит собой всё пространство столовой, вытесняя шум и суету. На них начали оглядываться, но Фил, казалось, видел только Илью. Он смеялся, запрокинув голову, и эта открытость, эта способность так ярко реагировать на самую нелепую деталь Ильи, внезапно ударило сильнее, чем любой ночной кошмар. Илья медленно, почти бережно спрятал батончик в карман куртки. Его пальцы задержались на мягкой обёртке, на месте, где всё ещё чувствовалось тепло чужих рук. Это был маленький, глупый жест заботы, который внезапно показался дороже всего, что он имел до этого. Он почувствовал, как внутри, где-то в районе грудной клетки, что-то болезненно, но приятно сжалось. Он привык считать себя островком, окружённым океаном чужих мнений, но сейчас этот блондинистый хаос рядом, со своей нелепой щедростью и пронзительно внимательным взглядом — медленно, по миллиметру, размывал его берега. Илья не хотел признаваться себе в этом, но, глядя на Фила, он понял: если бы тот сейчас попросил его отправиться на край света, он бы, не раздумывая, встал и пошёл следом. На алгебре их посадили вместе — «для исправления дисциплины», как заявила математичка, явно недооценив потенциал их взаимодействия. В реальности эффект оказался обратным: теперь вместо того, чтобы болтать через весь класс, они создавали вокруг себя зону абсолютного хаоса.  — Муромов, дай списать, — Фил толкнул его локтем в бок, не отрывая взгляда от доски. — Нет, — Илья даже не моргнул, сосредоточенно выводя дискриминант. — Илья-а-а, ну не будь ты занудой. Я вчера в игре застрял до часу ночи, какой там логарифм... Я вообще не понимаю, на каком языке она вещает. — Это не мои проблемы, — Илья демонстративно накрыл тетрадь предплечьем. — Ты мой друг, — Фил произнёс это с такой обезоруживающей интонацией, что Илья на секунду замешкался. — Мы не друзья, — отозвался Илья, но в голосе, как всегда, не хватило жёсткости. — Ты твердишь это каждый раз, — Фил усмехнулся, глядя на него с тем самым прищуром, от которого у Ильи внутри всё предательски сжималось.  Илья шумно выдохнул, чувствуя, как этот «лондонский туман» в виде Фила снова окутывает его, лишая воли. Он с тихим стуком подвинул тетрадь к соседу. Фил просиял, мгновенно вырвав ручку из пальцев. — Спаситель, — пробормотал он, придвигаясь ближе. От него пахло тем же, и Илья вдруг осознал, что их плечи соприкасаются. Это касание ощущалось как разряд тока, проходящий через синтетическую ткань школьной формы. Фил начал строчить, попутно сопровождая процесс непрерывным потоком критики: — Это что за загогулина? — Кто вообще ставит жирные точки в конце уравнений, Муромов? — И купи ты уже зелёную ручку, синий — это скучно, Муромов, развивай креативность. Илья терпел ровно до того момента, пока Фил не выдал: «Слушай, ты бы ещё на пергаменте гусиным пером писал, выглядел бы как безумный алхимик». — Заткнись, — прошипел Илья и резким, коротким движением дёрнул тетрадь на себя. Фил не успел среагировать и в итоге схватился за край страницы, из-за чего они оба оказались в неудобной, почти интимной позе — буквально в сантиметрах друг от друга. Фил замер. Его глаза, обычно искрящиеся насмешкой, вдруг потемнели, став глубокими и пугающими. Илья перестал дышать. В классе внезапно стало оглушительно тихо, словно время решило сделать паузу, чтобы посмотреть на них. Фил медленно опустил взгляд на губы Ильи, и в этой тишине воздух стал настолько плотным, что его можно было резать ножом. Илья чувствовал тепло его дыхания на своей коже, и в этот момент он понял, что вся его «защитная логика» окончательно рассыпалась в прах. — Отдай, — выдохнул Илья, но голос предательски дрогнул, превратив требование в просьбу. Черных не отпустил. Он лишь едва заметно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Ильи внутри всё заходилось в немом, сладком ужасе. — Я не дописал, — прошептал Фил, не отпуская край тетради. Его пальцы, холодные и упрямые, всё ещё плотно сжимали бумагу. — Ты не заслужил, — отрезал Илья, но рука его дрогнула. Расстояние между ними было настолько ничтожным, что он физически ощущал электрический трепет, исходящий от блондина, словно тот был оголённым проводом. — Я всё осознал, — голос Фила стал ниже, почти вкрадчивым, и в нём проскользнула нотка, заставившая Илью затаить дыхание. — Обещаю молчать. — Ты не умеешь молчать, — Илья попытался отстраниться, но Фил подался следом, сокращая дистанцию до критической. В глазах блондина плясали бесенята, сменившиеся чем-то гораздо более серьёзным и требовательным. — Умею. Смотри. Фил замолчал.  Раз. Два. Три. Илья поднял бровь, глядя на него с иронией, которую сам же едва удерживал. Тишина между ними была густой, как патока. На четвёртой секунде Фил шумно выдохнул, и это был не просто звук. — Ладно, не умею, — признался он, не сводя глаз с лица Ильи. — Но я правда осознал. Давай сделку? Я тебе с общагой помогу. У меня по ней твёрдая пятёрка, а ты всё время на формулировках спотыкаешься. Поможешь мне с логарифмами, а я сделаю так, чтобы ты не получил «трояк» на контрольной. Фил чуть качнулся ближе, нарушая последнее подобие приличий. Илья почувствовал, как сердце, до этого бившееся где-то в горле, вдруг провалилось в желудок, отзываясь тяжёлым, пульсирующим ритмом. — Ты предлагаешь… академический союз? — Илья едва узнал свой голос. — Я предлагаю спасти нас обоих от гнева математички, — Фил едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была адресована только ему, без всякой иронии или привычной клоунады. — Ну так что, Муромов? Илья посмотрел на него, на эти взъерошенные волосы, на искренний, чуть нервный блеск в синих глазах, и понял, что окончательно потерян. Его стена, так долго сдерживавшая этот хаос, дала трещину, которую уже невозможно было заделать. Он медленно ослабил хватку на тетради, отдавая её Филу, но пальцы не убрал, на мгновение задев ладонью кожу соседа. — Согласен, — тихо ответил он.  Филипп тут же выдохнул с облегчением, но тетрадь не забрал. Он просто придвинул её к центру парты, оставляя их руки соприкасающимися на холодном пластике стола. И, как ни странно, Фил оказался на удивление хорошим учителем. Он объяснял тему про политические режимы с таким азартом и едкими примерами — чего стоило одно сравнение диктатуры с Артёмом, который единолично решал, в какой данж они идут, пока остальные безропотно подчинялись, что Илья запомнил теорию мгновенно, дословно и навсегда. После уроков их маршрут стал неизменным. Илья погружался в подготовку к ЕГЭ с дотошностью: чертил графики, раскладывал теорию на атомы и выстраивал логические цепочки. Фил же порхал по материалу хаотично, перескакивая с одного предмета на другой, словно выискивал нужные куски в невидимом цифровом коде. Его легкомыслие поначалу раздражало до скрежета зубов — пока однажды он не присмотрелся к нему внимательнее. Черных оказывается, тоже устает. Просто скрывает это за улыбкой. На уроке русского языка их вызвали к доске вдвоём — задание требовало совместного анализа поэзии. Фил, как обычно, вызвался читать вслух, и в классе внезапно стало подозрительно тихо. Илья, планировавший сфокусироваться на метафорах и ритмике, вдруг поймал себя на том, что перестал следить за смыслом строк. Он слушал голос Филиппа. Тот звучал непривычно мягко, с лёгкой, цепляющей хрипотцой, которое только придавало ему глубины. В этой тональности было что-то гипнотическое, заставлявшее слова не просто звучать, а буквально оживать в воздухе, обретать вес и объём. Илья застыл, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть этот странный, почти осязаемый уют, который окутал их у доски. — Муромов, ты завис, — еле слышно, одними губами шепнул Фил, едва заметно толкнув его локтем в бок. Его плечо на секунду плотно прижалось к плечу Ильи, передавая тепло через тонкую ткань пиджаков. Илья вздрогнул, выходя из оцепенения, но не отвел взгляд. — Я анализирую, — отозвался он, стараясь, чтобы голос прозвучал уверенно. Филипп чуть склонил голову, и его дыхание коснулось виска — слишком близко, чтобы считать это случайностью. В синих глазах блондина, сейчас плескалось странное, изучающее спокойствие. — Ты смотришь в одну точку, — пропел Фил, не переставая смотреть на него.  В классе шуршали тетради, где-то за окном проехала машина, но для Ильи мир сжался до этого клочка пространства у доски, до запаха парфюма Фила и этого вызывающего, липкого напряжения, которое искрило между ними. — Читай дальше, — выдохнул Илья, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Фил помедлил, едва заметно улыбнувшись уголком рта, и вернулся к книге, но его пальцы на мгновение сжали край учебника так сильно, что побелели костяшки. Он знал, что делает. И Илья знал, что он это знает. Пробный ЕГЭ по математике выжал из них все соки. Илья вышел из кабинета с чувством спокойствия — он знал, что решил всё верно, до последней запятой. Фил же выполз следом, прислонившись спиной к стене, с таким видом, будто только что чудом спасся из эпицентра стихийного бедствия. — Ну что, Муромов как решил? — Фил вымученно улыбнулся, потирая переносицу. — Меня математика только что официально морально изнасиловала. — Нормально. Всё решил, — отрезал Илья, поправляя ремень рюкзака. — А я, кажется, в последней задаче вместо доказательства написал «ответ: 42» и в углу поставил смайлик, — Фил шёл, волоча ноги, и выглядел при этом возмутительно живым. Илья остановился, уставившись на него с нескрываемым ужасом. — Ты серьёзно? — Ну, это же универсальный ответ, — Фил с важным видом поднял указательный палец. — По Дугласу Адамсу. — У Адамса это был ответ на вопрос о смысле жизни, Вселенной и всего такого. А не на логарифмическое неравенство с параметром, — Илья тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри привычно закипает раздражение, смешанное с нежностью. — А вдруг это одно и то же? — Фил лукаво прищурился, и в его синих глазах заплясали искры. Илья одарил его долгим, нечитаемым взглядом, после чего просто покачал головой и зашагал к выходу. Фил нагнал его в два прыжка, пихнув плечом, жест стал почти рефлекторным, и поспешно добавил, что вообще-то пошутил. Что последнюю задачу он дожал. Ну, или хотя бы честно попытался. — «Почти» в математике не считается, — заметил Илья, но ускорил шаг, чтобы Фил не отставал. — Считается, если я искренне в это верю. В моей вселенной это засчитывается как правильный ответ. — Ты веришь только в то, что тебе удобно в данный момент. — Именно. Это называется «позитивное мышление», Муромов, — Фил закинул руки за голову, подставляя лицо пронизывающему ветру. Илья промолчал, лишь едва заметно фыркнул. День выдался на редкость холодным и ослепительно солнечным, небо над школой казалось неестественно синим. Они шли через двор, и Илья вдруг поймал себя на пугающей мысли, он не хочет, чтобы этот день заканчивался. Ему хотелось, чтобы эта прогулка до ворот длилась вечно, чтобы Фил продолжал нести свой абсурдный вздор, а вокруг не было ни дедлайнов, ни экзаменов, ни туманного будущего. Он бросил быстрый взгляд на блондина. Тот выглядел расслабленным, почти безмятежным, и в лучах низкого солнца золотистые пряди его волос казались почти белыми. Вся эта неизбежная «взрослая жизнь» — выпускные, вузы, долгие разлуки — вдруг показалась чем-то до жути далёким и несущественным. Сейчас, в этом моменте, в их общем мире, где математические неравенства решались через Дугласа Адамса, всё было на удивление правильно. Илья незаметно для себя чуть сдвинулся вправо, так что их рукава на мгновение соприкоснулись, и этот случайный контакт отозвался в нём тихим, но уверенным теплом. — Ты прав, — негромко сказал Илья, глядя прямо перед собой. Фил удивлённо обернулся, заметив перемену в тоне Ильи, и на мгновение в его глазах отразилось что-то поразительно мягкое, почти благодарное. — Неужели Муромов только что согласился со мной? — хмыкнул он, но в голосе не было привычной издёвки.  Утро встретило Илью тишиной школьных коридоров. Он пришёл раньше всех, стремясь укрыться в привычном убежище библиотеки. Он даже приготовил для Черных термос с чаем, зная, что тот снова забудет позавтракать. Он уже почти дошёл до поворота, когда из приоткрытой двери кабинета истории донеслись голоса. Илья не хотел подслушивать. Он просто замер, словно подстреленный, не в силах сдвинуться с места, когда услышал имя, которое за последние недели стало для него самым важным звуком в мире. — ...и ты серьёзно? — голос Артёма вибрировал от мальчишеского восторга. — Ты реально с ним сдружился? Сердце Ильи пропустило удар, а затем забилось с болезненной, рваной частотой. — Ну, — голос Фила прозвучал как-то глухо, словно он говорил, глядя в пол. — Типа того. — Бро, это же легендарно! — Арт хохотал, и этот смех отозвался в Илье тошнотой. — Ты выиграл спор.  Илья почувствовал, как воздух вокруг него становится ледяным. Мир, который только что казался таким правильным, начал стремительно крошиться, превращаясь в труху. Все те вечера в библиотеке, все те искренние шутки, то, как Фил касался его плеча, то, как он смеялся... Всё это было лишь хорошо сыгранной ролью? — Да погоди ты, — голос Черных прозвучал резко, но в нём не было того протеста, которого так отчаянно жаждал Илья. — Я уже забыл про тот спор. — А зря! Ты победил, — не унимался Арт. — Пицца за мой счёт. — Арт, я серьёзно, это не... — начал было Филипп, но в голосе не было боли за Муромова. Там была только досада от того, что правда всплыла так некстати. В этот момент дверь распахнулась от сильного толчка, и на пороге появилась Кира. — Вы серьёзно? — она почти выдохнула это, и в её тоне слышалось такое сокрушительное разочарование, что у Ильи внутри что-то окончательно оборвалось. — Вы поспорили на Муромова? Фил, я думала, ты правда... Я думала, ты вспомнил Илью и решил с ним подружиться! В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Илья стоял в коридоре, прижавшись спиной к холодной штукатурке. Он не чувствовал боли, только острую, всепоглощающую пустоту. Он вспомнил, как утром бережно упаковывал термос. Вспомнил, как Филипп смотрел на него — так искренне. И от этого осознания к горлу подступил горький, удушливый ком. Он развернулся, стараясь не издавать ни звука, и побрёл прочь. Ноги казались чужими, ватными. Он уходил, оставляя за спиной всё, во что поверил, а внутри, там, где ещё вчера теплилось странное, робкое счастье, осталась лишь выжженная земля. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в этом сером утреннем свете, лишь бы не признавать очевидного, Илья был лишь способом выиграть спор.