Обмани судьбу.

Три дня. Илья дал себе ровно семьдесят два часа на то, чтобы похоронить того человека, который с замиранием сердца делил с Филиппом термос в библиотеке. Этого срока было достаточно, чтобы прожить шок, переплавить горечь в ярость и составить безупречный, логически выверенный план. Он не собирался устраивать истерик, не искал оправданий и уж тем более — не ждал извинений. Он собирался провести полную «дефрагментацию» своих чувств, удалив из системы всё, что могло дать сбой. Филипп Черных играл с ним. Играл виртуозно, используя каждый нерв, каждое уязвимое место как клавишу, на которой можно исполнить сонату для дурака. Он заставил его поверить в существование чего-то настоящего, выманив из добровольной изоляции, чтобы потом с изящным цинизмом показать, насколько дешёвой была эта привязанность.  Теперь настал черёд Муромова. План был прост, как математическое доказательство, и столь же беспощаден в своей реализации. Илья не станет устраивать сцен. Он станет зеркалом, в котором Филипп увидит собственное отражение.  Илья будет подкармливать его надеждой, внушая Филиппу, что всё то, что произошло раньше — все эти «откровения» в библиотеке, разговоры у доски, совместные часы — было лишь прелюдией к чему-то гораздо более глубокому. А когда Фил окончательно привыкнет к этой близости, когда он сам, не осознавая того, начнёт искать опору в Илье, тот просто перестанет существовать. Отвернётся.  Забудет.  Пусть Черных узнает, каково это — быть выброшенным на берег, когда ты только начал дышать под водой. Понедельник начался с идеального плана.  Илья стоял у школьных ворот, неподвижный, с двумя картонными стаканчиками в руках. Пар от них едва заметными струйками поднимался в стылый воздух, растворяясь прежде, чем успевал достичь лица. Он знал, что Филипп появится за десять минут до звонка — всегда с этой небрежностью, всегда с привычным, чуть виноватым после ночных игр ритмом шагов. Когда из-за угла показалась знакомая фигура в распахнутой толстовке, Илья не шелохнулся. Он лишь чуть крепче сжал стаканчик с карамельным латте, чувствуя сквозь бумагу приятное, обманчивое тепло. — Ого, Муромов? Ты меня встречаешь? — голос Фила звучал непривычно высоко. Он замер, глядя на стаканчики, и в его синих глазах, ещё не успевших погаснуть от недосыпа, отразилось чистое, неподдельное удивление. — С кофе? Для меня? Серьёзно? Ты что, приболел? Илья медленно протянул ему напиток. Он смотрел сквозь плечо Фила, сохраняя на лице выражение, которое было невозможно прочесть. — Доброе утро, — отозвался Илья. Голос прозвучал сухо. — Просто проходил мимо кофейни. Взял лишний. Не обольщайся. Фил на мгновение замялся, его пальцы коснулись руки Ильи, когда он забирал кофе. Он сделал глоток, и Илья увидел, как на секунду расслабились уголки его рта, как лицо разгладилось от этой предсказуемой, сладкой карамели. Он знал этот вкус — знал, что именно так Фил «заряжается» перед началом дня. — Ага, конечно, «просто проходил», — Фил хмыкнул, прищурившись. В этом звуке промелькнула старая, привычная уверенность, будто он снова держал Илью на поводке. — Спасибо. Ты всё-таки не такой бессердечный сухарь, каким пытаешься казаться. — Я практичный, — отрезал Илья, разворачиваясь в сторону школы. Он шёл размеренно, заставляя блондина подстраиваться под его шаг. — Кофеин повышает когнитивные способности. Сегодня на алгебре у нас контрольная, и мне нужно, чтобы ты был в форме, а не переспрашивал элементарные вещи каждые пять минут. Филипп рассмеялся — тот самый, глубокий смех, который ещё неделю назад заставлял чувствовать себя живым, а теперь вызывал лишь пустоту внутри.  — А, вот в чём дело. Ты заботишься о моей успеваемости. Как трогательно, Муромов. Я тронут до слёз. — Я забочусь о том, чтобы ты не отвлекал меня глупыми вопросами, — Илья бросил на него короткий, безразличный взгляд.  Он не дождался ответа, первым ступив на школьное крыльцо. Фил последовал за ним, допивая кофе, и Илья, даже не оборачиваясь, чувствовал его взгляд — тяжёлый, изучающий, чуть растерянный. Черных всё ещё пытался найти привычные рычаги давления, пытался прочитать Илью, как открытую книгу. Но Илья уже не был книгой. Он был запертой дверью, за которой не было ничего, кроме пустоты, приготовленной специально для Черных. И пока Фил допивал свой латте, Илья уже мысленно вычеркивал этот эпизод из списка дел на день, переходя к следующему пункту своего плана. В классе Илья сел у окна, привычно отгородившись от мира тонкой гранью школьной тетради. Он не удостоил Черных взглядом, когда тот с грохотом опустился на соседний стул, но физически ощутил, как всё пространство вокруг мгновенно сузилось. Филипп развернулся к нему всем корпусом, бесцеремонно нарушая границы личной зоны. Раньше этот жест казался ему искренним проявлением спонтанности. Теперь он знал, что это был просто инструмент. Прямая спина, небрежно перекинутая через спинку стула рука, этот угол наклона головы, призванный располагать к себе.  — Слушай, Муромов, ты вчера в сеть не заходил? — Фил подпёр щёку ладонью, вглядываясь в профиль собеседника с той самой настойчивой внимательностью, которая раньше заставляла теряться. — Мы без тебя данж не закрыли.  Илья медленно перевернул страницу. — Был занят, — бросил он, даже не подняв глаз.  — Чем? Опять грибами? — Фил попытался перевести всё в шутку, но в голосе проскользнула едва уловимая нотка напряжения.  — Подготовка к олимпиаде по физике. Филипп на секунду замер, словно подбирая следующий ключ к замку, который внезапно сменил секретный код. — О, так ты у нас ещё и олимпиадник? Впервые слышу. Илья наконец повернул голову. Он посмотрел на блондина не с привычным раздражением, а с той пугающей, вежливостью, которую используют врачи при осмотре безнадёжного пациента. В его глазах не было ни капли той вовлеченности, которой Филипп привык доверять. — Ты многого обо мне не знаешь, — ровным, лишённым всяких эмоций голосом произнёс он. Филипп моргнул. Уверенная маска на долю секунды сползла, обнажив под собой растерянность. Он замолчал, вероятно, чувствуя, как почва под ногами, которую он привык считать своей территорией, начала стремительно терять плотность. Черных принялся заполнять эту тишину, на ощупь, словно, пытаясь угадать, где он оступился. К обеду Муромов разыграл следующий этап.  Столовая гудела, превратившись в хаотичный улей из запахов подгоревшего масла, криков и бесконечного скрежета стульев. Их компания оккупировала стандартный стол в углу, где Артём с Кирой с жаром обсуждали вчерашний игровой патч, а Виктор, пребывая в своём вечном анабиозе, механически жевал безвкусный сэндвич. Филипп, как и всегда, приземлился ровно напротив Ильи, постоянно выискивая зацепку, чтобы пробить его эмоциональную броню. — Муромов, ты сегодня какой-то нездорово тихий, — Фил, оттолкнув недоеденную порцию, подался вперёд, пытаясь перехватить ускользающее внимание. — Обычно ты к середине дня уже успеваешь проехаться по моему интеллекту раза три.  — Экономлю энергию, — коротко отозвался Илья, даже не подняв глаз от своей тарелки.  — И на что же ты их тратишь? — Фил не отступал, его голос стал ниже, приобретая ту самую обволакивающую вкрадчивость, на которую раньше Илья реагировал почти на физическом уровне. — На вещи, имеющие значение. — А я, значит, перестал входить в этот список? — Филипп позволил себе ухмыльнуться, но в глубине его взгляда промелькнуло что-то настороженное.  — Твою цену назначаешь ты сам, Черных, — произнёс Муромов. — А я лишь наблюдаю за тем, как быстро она падает. Моего участия здесь не требуется. Голос Ильи был обманчиво мягким, почти ласковым, что делало сказанное в десять раз больнее любого крика. Фил на мгновение застыл, лишившись дара речи; Арт поперхнулся газировкой, и в столовой стало подозрительно тихо. Кира, наблюдавшая за этой сценой, сузила глаза — она чувствовала, как меняется атмосферное давление в радиусе их стола, но не могла осознать причину. Для неё это выглядело как странный спор.  Илья не стал дожидаться ответа блондина. Он просто встал, подхватил поднос и, не взглянув больше ни на кого, направился к стойке с отходами. После обеда Илья растворился. Он поднялся на четвёртый этаж, в нежилой кабинет физики, где пахло мелом и старой пылью, и погрузился в олимпиадные задачи. Это было чистое, наслаждение — сосредоточиться на формулах, где всё предсказуемо и подчиняется законам логики, в отличие от человеческих отношений. На следующее утро Илья снова стоял у ворот, удерживая два стаканчика. — Ты вчера пропал, — Филипп взял свой кофе, лишенный привычной игривости. Его взгляд был липким, словно он пытался найти подвох в жесте, который раньше считал само собой разумеющимся. — Я тебя везде искал. — Был в кабинете физики. Готовился, — Илья ответил буднично, как будто речь шла о смене расписания, а не о смене всей динамики их общения. — Мог бы предупредить, — Фил чуть нахмурился, в его голосе прозвучало требование, замаскированное под упрёк. — Зачем? — Илья сделал глоток, наблюдая за ним поверх края стаканчика. — Ты не мой куратор, Черных. И не мама. Мы просто одноклассники. Он вложил в это слово всю отстранённость, на которую был способен. Когда-то давно это определение уже прозвучало между ними, оставив на лице Филиппа тень болезненного понимания. Сейчас же блондин лишь крепче сжал бумажный стакан.  Илья увидел, как у блондина костяшки побелели, а пальцы левой руки непроизвольно дернулись к манжете, но замерли на полпути, словно сдерживая порыв. — Ладно, — бросил Фил после затянувшейся паузы. — Понял.  Илья кивнул, заканчивая разговор, и двинулся к зданию. Он чувствовал спиной его взгляд — тяжёлый, ищущий ответы в складках его куртки. Он знал, что внутри у того сейчас крутится одна и та же мысль: «Что я сделал не так?». И в этом была вся прелесть плана. Фил не знал, что Илья знает. Не знал, что его предательство раскрыто. И поэтому любое изменение в поведении Ильи он будет интерпретировать как свою ошибку. Как что-то, что можно исправить. Как что-то, что зависит от него. На третий день Илья перешел к активной фазе, выбрав для этого самый тонкий инструмент — тактильность. Раньше правила игры диктовал Черных: он постоянно нарушал личные границы, захватывал пространство, хватал Илью за руку с той бесцеремонной уверенностью, которая когда-то казалась признаком привязанности.  Теперь инициатива перешла к Муромову. На уроке литературы, когда Филипп в своей привычной манере — полушёпотом, с долей ленивой иронии — попросил ластик, Илья не просто протянул предмет через парту. Он действовал медленно, даже спокойно. Вместо того чтобы бросить резинку на край стола, он потянулся к блондину, на секунду накрыв его запястье своей ладонью. Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение — горячие пальцы на прохладной коже, но оно сработало как короткое замыкание. Илья медленно, словно нехотя, вложил ластик в его ладонь, задержав контакт на пару мгновений дольше, чем того требовала вежливость. Филипп замер. Его рука так и осталась лежать на столе раскрытая, и беззащитная, а взгляд, обычно цепкий, внезапно стал расфокусированным. Он смотрел на Илью с нескрываемым изумлением, в котором сквозило что-то пугающе похожее на голод. Илья, не меняясь в лице, вернулся к чтению учебника. Он чувствовал, как Филипп не сводит с него глаз, он видел это периферийным зрением, ощущал спиной это липкое, нездоровое внимание. Вторая сторона медали была в том, что, играя с чужими нервами, Илья и сам ходил по лезвию, его собственные пальцы, коснувшиеся кожи блондина, всё ещё подрагивали, храня фантомную прохладу. Он поймал себя на мысли, что этот тактильный покер затягивает его самого. Но отступать было поздно.  Илья знал, что сейчас Филипп будет думать об этом касании весь урок, прокручивая его в голове снова и снова, пытаясь разгадать подвох — и тем самым окончательно попадаясь в ловушку, которую для него расставили. После урока Илья растворился в толпе, намеренно оставив за собой лишь шлейф недосказанности. Фил нашел его быстрее, чем в прошлый раз — в дальнем углу библиотеки, где среди тяжелых переплетов энциклопедий царил полумрак. Илья даже не обернулся, когда услышал тихие, вкрадчивые шаги, остановившиеся прямо за его спиной. Филипп стоял так близко, что Илья чувствовал тепло, исходящее от его тела.  — Ты меня избегаешь? Илья продолжал медленно проводить кончиками пальцев по корешкам книг, подчеркнуто не торопясь. — Я не избегаю, — отозвался он ровно. — Я просто не ищу встречи. Это разные вещи, Черных. — Ты вчера был занят. И позавчера. И сегодня утром, — Фил сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Ильи с привычной наглостью, которая теперь казалась неуместной. — Ты вообще в последние дни какой-то... другой. Илья наконец повернулся. Они оказались зажаты в узком проходе между стеллажами; воздуха между ними не осталось — только напряжение, тугое и готовое лопнуть в любую секунду. — Какой? — Илья вскинул подбородок, глядя на блондина снизу вверх. Филипп впился взглядом в лицо собеседника, пытаясь прочесть хоть что-то, ищя привычную колкость, смущение или искру старой привязанности. Но находил лишь пустоту. Этот взгляд — прямой, спокойный, лишенный всякого трепета сбивал его с толку больше, чем любая открытая агрессия.  Илья видел, как зрачки блондина расширяются, как он невольно делает полувдох, словно в узком проходе стало нечем дышать. — Не знаю, — выдохнул Фил, и в этом признании, лишенном его обычной бравады, было больше правды, чем во всех словах, что он когда-либо говорил. Илья медленно отступил в сторону, разрывая их тесный контакт, и равнодушно прошел мимо, плечом к плечу, задевая блондина — легкий, почти случайный жест, который оставил Черных стоять в тишине, наедине с его собственной растерянностью. Вечером Илья сидел в своей комнате, анализируя результаты. За этот срок он сумел посеять в сознании Филиппа не просто сомнение, а настоящую дезориентацию — ту самую почву, на которой так легко всходят болезненная зависимость и тревога. Черных уже искал его глазами в толпе. Ждал у ворот, нарушая свой обычный график. Нервно дергался каждый раз, когда Илья внезапно растворялся в школьных коридорах. Впереди лежал второй этап: принуждение.  Илья должен был заставить Фила осознать, что он больше не хозяин положения — что Илья стал для него не просто «объектом спора», а жизненно важным человеком, без которой его мир теряет чёткость. Он захлопнул тетрадь и перевёл взгляд в окно. За стеклом кружился редкий, колючий снег — первый в этом году, ложащийся на тёмный асфальт некрасивыми серыми пятнами. Илья представил, как Фил сейчас, должно быть, тоже смотрит на эти хлопья, и, возможно, именно в эту минуту его мысли заняты поиском причин, по которым всё пошло не так. Эта мысль обязана была дарить триумф. Она была доказательством успеха его плана. Но вместо ожидаемого удовлетворения внутри что-то саднило — ноющая, фантомная боль от раны, которая, как оказалось, и не думала затягиваться. Он сжал кулаки, подавляя этот предательский импульс рассудком. В его уравнении не было места для сантиментов, и он заставил себя забыть о том, как сильно хотелось не играть, а просто позвонить и услышать этот глупый, звонкий смех. Всё изменилось в пятницу. Илья укрылся на чердаке, рассчитывая провести там перерыв в тишине. Он забился в дальний угол, за штабеля списанных парт, чтобы просто перевести дыхание. Он не ожидал, что они придут сюда — шумная, невозможная четвёрка. Дверь чердака жалобно скрипнула. Внутрь ввалились Арт, Кира, Вик и Черных. Илья вжался в тень, надеясь, что его не заметят, но их вид заставил его забыть об осторожности. Компания выглядела измождённой и встревоженной. Арт прижимал к груди свой ноутбук, экран которого пульсировал странным, тревожным синим светом. — Я же говорил, что-то не так! — выпалил Виктор.  Илья замер. Он не понимал, о чём речь, но инстинкт самосохранения приказал ему затаиться. А потом реальность лопнула. Мир вспыхнул. Белый свет ударил в глаза, плотный и осязаемый, как расплавленное стекло. Воздух в одно мгновение наэлектризовался, а звук привычного мира исчез. Пол под ногами перестал быть твёрдым. Илья почувствовал, как его тело словно распадается на тысячи пикселей, теряя вес и границы. Он зажмурился.  А когда открыл глаза — чердак исчез. В лицо ударил незнакомый, сладковатый запах пряных трав. Илья вскочил, но ноги не слушались. Вместо школьного пола под ногами пружинила серебристая, высокая трава. Вместо серого неба над головой раскинулся купол цвета молодой зелени, по которому лениво плыли два солнца — ослепительно яркое и зловеще-алое. Вокруг возвышались деревья с неестественно фиолетовой листвой, а вдалеке, прорезая облака, в небо вонзались шпили циклопической башни. Илья тяжело дышал, пытаясь осознать увиденное. Его рука непроизвольно легла на бок, где к поясу был пристёгнут странный предмет — старинная лютня, украшенная золотой резьбой. На нём самом была кожаная жилетка поверх рубашки с широкими рукавами. — Меня зовут Баквит, добро пожаловать в мир игры «Герои Энвелла»! — прозвучал резкий, дребезжащий голос.