Обмани судьбу.

Илья стоял, вцепившись пальцами в ремень лютни — тяжёлой, нелепой, с деревом, которое казалось неестественно тёплым под кожей. Каждая мышца в теле звенела от напряжения, а привычная логика, на которую он всегда полагался, рассыпалась, как карточный домик. Это не было похоже на сон. Он перевел взгляд на Арта, Киру, Вика и Черных. Они стояли в нескольких шагах, и их лица были единственным, что связывало его с настоящим миром.  «Как?» — крутилось в мыслях. Это не укладывалось в голове. — Муромов? Илья медленно повернул голову. Он хотел сказать что-то язвительное, как делал всегда.  Но слова застряли в горле. Илья посмотрел на человека, который еще недавно разбил его сердце на мелкие осколки.  — А что здесь происходит? — Муромов обвёл взглядом своих недавних одноклассников, вкладывая в этот вопрос всю накопившуюся истерику. На мгновение повисла тишина, неестественная для этого странного места. Казалось, все четверо только и ждали этой фразы, чтобы наконец сбросить с себя оцепенение и выдохнуть. Они смотрели на него не с удивлением, а с каким-то странным узнаванием. — Ну... мы внутри игры, — Виктор произнёс это так буднично, словно объяснял решение уравнения по алгебре, которое Илья пропустил из-за болезни. — Игра называется «Герои Энвелла», — добавила Кира. Она подошла ближе и, не дожидаясь реакции, ощутимо хлопнула его по плечу. — В общем, Муромов, впереди неприятности, так что просто привыкай. — Привыкай?! — Илья сорвался на фальцет, голос неприятно дрогнул. — К чему привыкать?! К тому, что у меня на поясе эта... штука? Илья стоял, чувствуя, как где-то в груди начинает неприятно ныть от осознания абсурдности ситуации. Он только что переместился в другую реальность, обзавёлся музыкальным инструментом и был официально объявлен «бардом», а они предлагают ему просто «привыкнуть»? Он открыл рот, чтобы высказать всё, что думает об этом «геймплее» и их хладнокровии, но слова замерли, когда он встретился взглядом с блондином.  Он резко отшатнулся, пятясь назад, и запутался ногами в серебристой траве. Илья вцепился в ремень лютни, как утопающий в обломок мачты, пальцы побелели от напряжения, а суставы отчаянно ныли. Его колотило крупной, неконтролируемой дрожью. Он тяжело дышал, пытаясь найти хоть какую-то опору в пространстве, где даже горизонт выглядел как декорация. — Вообще-то это лютня, — негромко заметил Вик, даже не поворачивая головы, он был слишком занят, изучая странные сдвиги в структуре ландшафта на горизонте. — Мне плевать, что это! Хоть балалайка! Я не умею на ней играть! — Илья огляделся по сторонам, и этот жест выдал его с головой, ему было страшно.  — Научишься, — отозвалась Кира, даже не глядя на него. Так началась «учёба». Первый час Илья провёл в безуспешных попытках извлечь из лютни что-то, отдалённо напоминающее музыку. Дерево инструмента неприятно вибрировало в руках, а струны отзывались лишь резким, дребезжащим скрежетом, от которого у ребят в отряде морщились лица.  Филипп, примостившийся на поваленном бревне неподалёку, наблюдал за этим с нарастающим скепсисом. — Муромов, ты на ней играешь или пытаешься принести в жертву? — наконец не выдержал блондин, лениво подбрасывая в руке какой-то гладкий камень. — Я пытаюсь понять механику, — отрезал Илья, не поднимая головы.  Илья, сжав зубы, попытался взять аккорд ещё раз. Струны отозвались очередным жалобным «дзынь», от которого у Киры, сидевшей неподалёку, даже дёрнулся глаз. Кончики пальцев уже саднило, а лютня, казалось, специально сопротивлялась каждому движению. — Ты её пытаешь. Ещё пара минут такой игры, и она сама сломается от горя. — Лютни не чувствуют боли, Черных. — Эта чувствует. Видишь, как струны дрожат? Илья, потеряв терпение, с силой дёрнул по струнам. Лютня отозвалась особенно тошнотворным, завывающим звуком, похожим на вопль раненого зверя.  — Если такой умный, иди и покажи, как надо, — Илья резко развернулся, вкладывая в эту фразу всё раздражение, которое копилось с того самого момента, как они оказались в этом безумном лесу. Филипп перестал играть с камнем. Он спрыгнул с бревна, и в его движениях появилась та самая хищная грация, которая всегда заставляла быть начеку, и встал прямо за спиной, настолько близко, что Илья кожей чувствовал исходящее от него тепло и дыхание, щекотавшее затылок.  По позвоночнику вопреки всякой логике пробежала дрожь. — Вот так, — Филипп накрыл руку Ильи своей. Его ладонь была прохладной, а пальцы, непривычно мягкими, когда он начал перебирать струны, заставляя их звучать чисто и глубоко. Илья замер. Он хотел дернуться, отстраниться, сказать что-то колкое, но музыка, рождавшаяся под их общими пальцами, парализовала волю. — Видишь? — голос Фила стал тише, почти вкрадчивым, и Илья кожей ощутил, как тот склонился чуть ниже, касаясь губами его уха. — Ты слишком сильно давишь. С инструментом нужно нежнее. Это «нежнее» прозвучало так, что внутри всё перевернулось. Он медленно выдохнул, чувствуя, как его собственные пальцы, ведомые Филом, наконец-то ложатся на гриф правильно. — Понял, — выдавил Муромов, боясь, что голос его выдаст. — Теперь отойди. Фил отшатнулся так быстро, будто получил удар током. Он отступил на шаг, и Илья увидел, как тот моментально принял привычную закрытую позу, нервно дергая край своей манжеты. Обычный жест, выдающий, что даже у «непобедимого» Филиппа Черных внутри сейчас штормило. — Ладно, — бросил он, глядя куда угодно, только не на Илью. — Тренируйся. Он развернулся и ушёл на другой конец поляны, Илья смотрел ему вслед, пытаясь разгадать этот импульс. Фил явно хотел что-то добавить, какая-то фраза явно вертелась у него на языке, но застревала в горле — привычная тяжесть недосказанности, терзавшая их последние дни. Черных не догадывался, что Илья знает о том самом споре, и эта односторонняя тайна превращала их общение в минное поле. — Эй, голубки, — голос Киры прорезал тишину, заставив Илью вздрогнуть. — Вы там закончили? У нас тут, вообще-то, мобы спавнятся. — Какие мобы? — Илья обернулся и обомлел.  Из густых зарослей деревьев, бесшумно, выползали три приземистые фигуры с пульсирующими красными глазами. — Теневые волки, — бросил Арт, одним движением выхватывая меч. Тот отозвался мелодичным гулом. — Муромов, время пришло! Давай бафф! — Что делать?! — Илья в панике вцепился в лютню. — Играй что-нибудь! Илья не стал думать о гаммах или постановке пальцев. Он представил, как Артем с размаху вонзает меч в зверя, как Филипп одним движением рук разносит противника в пыль. Его пальцы сами легли на гриф. Вместо скрежета инструмент выдал пронзительно чистый, золотистый аккорд. Над головами друзей вспыхнули символы усиления, и Илья почувствовал, как по струнам в их сторону устремилась волна невидимой энергии. Мещеряков с яростным криком обрушил клинок на волка, и тот рассыпался на тысячи теневых искр. — Работает! — выдохнул Артём, не сбавляя темпа. — Давай ещё! К концу второго дня Муромов перестал быть просто обузой. Он освоил три базовых баффа: на мощь, на стойкость и на стремительность. Его «арсенал» пополнился и атакующим приемом — звуковой волной, которая сбивала врагов с лап, превращая их в лёгкую добычу для остальных. Конечно, это было не так эффектно, как заклинания Фила, превращавшие поляну в каток, или выверенные выпады Киры. Но когда Филипп, тяжело дыша после очередной стычки, проходил мимо и на долю секунды притормаживал рядом, Муромов видел в его глазах не просто благодарность, а смесь изумления и чего-то, что было пугающе похоже на прежнее, до-спорное доверие. Черных за эти дни обменивался короткими командами с Артом, но стоило Илье приблизиться, как в воздухе словно возникала невидимая стена. Филипп замолкал, спешно отводил взгляд, искал любой повод исчезнуть. Илья делал вид, что не замечает этого избегания, но внутри, с каждым часом, всё рос горький, тягучий осадок. Гнев, который раньше давал ему силы, теперь выдохся, оставив лишь пустоту, в которой ненависть никак не могла ужиться с чем-то другим, что он до сих пор не решался назвать. К вечеру, когда тени от башни растянулись по траве, поглощая остатки тепла, Арт собрал всех у догорающего костра. — Мы не можем здесь оставаться так долго, — Артём обвел взглядом притихшую группу. — Нам нужно вернуться. — А как именно мы выходим? — Илья задал вопрос, который жег его с того самого момента, как он открыл глаза в этом лесу. — Так же, как вошли, — просто ответил Арт, проверяя крепления на мече. Илья шумно выдохнул, чувствуя, как с плеч сваливается невидимая плита. Он уже почти физически ощущал тишину своей комнаты, запах книжной пыли. Он мечтал об этом, запереться, вычеркнуть из памяти фиолетовые деревья, эту лютню и, самое главное, Филиппа Черных с его вечно виноватым, ускользающим взглядом, который ранил больнее любых слов.  Муромов хотел вернуться туда, где он снова будет хозяином своих чувств, а не просто второстепенным персонажем.  — Я, наверное, выхожу из дела, — бросил Илья, как только они вышли.  Ребята переглянулись. В воздухе зависло неловкое молчание, усиленное привычным школьным гулом, который после тишины Энвелла казался оглушительным. — Муромов, ты чего? — Арт нахмурился, делая шаг навстречу. — Ты теперь часть команды, мы через многое прошли… — Без меня вы справлялись годами, — отрезал Илья, не давая ему договорить. — Справитесь и сейчас. Он не стал дожидаться возражений. Развернувшись, быстрым шагом направился к выходу из школы. Краем глаза Илья уловил движение, Филипп дёрнулся было следом, его рука уже поднялась, словно он собирался схватить его за плечо, но в последний момент замер и опустил её. Илья не обернулся. Он чувствовал спиной тяжёлый взгляд блондина, но заставлял себя идти дальше — ровно, не сбиваясь с ритма. Каждый шаг по школьному асфальту давался с трудом, словно он всё ещё продирался сквозь ту самую серебристую траву. Он был почти свободен, осталось только убедить себя в том, что внутри не осталось этой удушливой, звенящей пустоты. Спустя три дня после возвращения он начал замечать, что с Филом происходит что-то странное. Под его глазами пролегли тени от недосыпа. На физкультуре он впервые отстранился от игры, сославшись на «головную боль», и всё занятие просидел на скамье, вцепившись пальцами в край формы. Илья наблюдал за ним исподтишка, чувствуя, как внутри растет липкая тревога. Злость на Черных из-за подслушанного разговора никуда не делась. Она по-прежнему царапала изнутри. Но теперь ее вытесняло нечто другое, беспокойство, каждый раз вспыхивающее, когда он видел, как Фил за партой прикрывает веки и короткими, дергаными движениями растирает виски, будто пытаясь унять пульсирующую боль. Не выдержав, Илья подошел к нему в пустом кабинете после уроков. — Ты в порядке? — вопрос прозвучал резче, чем он хотел. Фил поднял на него взгляд — мутный, на долю секунды испуганный, и тут же захлопнул учебник. — Да, — выпалил он слишком быстро.  Илья промолчал. Ложь была настолько очевидной, что почти звенела в воздухе, но настаивать он не стал. Между ними всё ещё лежала пропасть, и он не был уверен, что имеет право её переступать. В четверг в школе случилось пополнение, Елена Викторовна, новый школьный психолог. На классном часе её представили как специалиста по «подростковым кризисам», которая будет проводить индивидуальные консультации и групповые тренинги. Илья слушал вполуха, разглядывая женщину. И в этот момент его осенило. Он не хотел идти к ней ради себя, но это был единственный легальный способ взглянуть на ситуацию со стороны. Если он не может понять, что происходит с Филиппом, значит, нужен кто-то, кто умеет читать людей профессионально. Может, психолог сможет интерпретировать поведение Фила, который сам Муромов никак не мог проанализировать? Илья решил записаться. Кабинет психолога ютился на втором этаже, по соседству с медпунктом в помещении, которое ещё пару месяцев назад служило тесной кладовкой для облезлых матов и мячей. Теперь же пространство казалось неестественно преображённым. На подоконнике теснились горшки с разросшейся зеленью, а стены украшали постеры с умиротворяющими пастельными пейзажами, от которых веяло покоем. В углу тихо, с каким-то утробным бульканьем, закипал электрический чайник. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным ароматом сушёных трав и чего-то сладковатого то ли дешёвого ароматизатора, то ли специфических духов, от которых у Ильи мгновенно першило в горле. Вся эта нарочитая уютность казалась ему подозрительно фальшивой. Елена Викторовна сидела за столом, что-то старательно выводя в блокноте. Когда Илья переступил порог, она подняла голову и одарила его той самой мягкой, почти материнской улыбкой, которая, казалось, была призвана разоружать любого, кто войдёт в этот кабинет. — Илья, я полагаю? — она указала рукой на кресло напротив. — Проходи, располагайся. Чаю хочешь? Есть с мятой, мелиссой, чабрецом. Говорят, чабрец здорово помогает от нервного напряжения. — Нет, спасибо, — Илья опустился в кресло, чувствуя себя как на допросе. Мягкая обивка казалась излишне глубокой, свет слишком приторно-тёплым, а доброжелательность этой женщины пугающе искусственной. — Как знаешь, — она отложила ручку и сцепила пальцы в замок. — Давай знакомиться. Я Елена Викторовна, я здесь для того, чтобы помогать. Всё сказанное здесь останется за закрытыми дверями. Илья едва заметно кивнул. — Расскажи немного о себе. Чем живёшь? Какие предметы ближе? — Физика, математика, информатика.  — Понятно, — она сделала пометку.  — А с друзьями как? — спросила она после короткого молчания. Илья позволил себе кривую ухмылку. — Друзья? Сложный вопрос. — Почему? — Потому что я всё чаще задаюсь вопросом, кто из них друг, а кто просто… — Илья запнулся, подыскивая слово. — Кто-то из близких тебя предал? — Не предал. Скорее, обманул ожидания. — Расскажешь? Илья изучал её лицо. Она сидела вполоборота, подперев щеку ладонью, излучая абсолютную готовность слушать. И главное — она была «чужаком». Она не знала Филиппа, Артёма, Виктора, Киру, не видела их в Энвелле, для неё они были лишь набором абстрактных имён.  Это давало странное чувство безопасности. — Вообще-то, я пришёл не из-за себя, — выдохнул Илья. — Мне нужна помощь с другим человеком. В последнее время с ним творится что-то неладное. — Что именно ты подразумеваешь под «неладным»? — Он… — Илья мучительно подбирал слова. — Он всегда был громким, наглым, самоуверенным. Казалось, он искрился энергией. А теперь он изменился. Постоянно жалуется на головные боли, пропускает физкультуру, хотя раньше его было не остановить, и слишком бледный. И ещё… Он замялся, чувствуя себя глупо. — Ещё? — подтолкнула она. — У него изменился запах. Елена Викторовна приподняла бровь. — Запах? — Я понимаю, это звучит странно. Но у него всегда был свой, узнаваемый парфюм цитрус, что-то свежее. А теперь… теперь к этому примешивается что-то другое.  Женщина отложила блокнот и посмотрела на него с пугающим вниманием. — У тебя обострённое восприятие, Илья. Это говорит о глубокой эмпатии. Тебе не всё равно. Ты за него боишься. — Да, — это признание вырвалось само собой, прежде чем он успел закрыться. — Боюсь. И я в тупике. Если я спрошу его напрямую, он отшутится, как всегда. Если пойду к его родителям даже не знаю, как с ними связаться. Я просто… не понимаю, что происходит. Она покрутила ручку в пальцах, обдумывая ответ. — Я не врач, Илья. Я не могу ставить диагнозы по описанию. Но я могу поработать с тобой. Помогу разобраться, что именно ты чувствуешь и как тебе на это реагировать. А с твоим другом… я попробую завязать разговор. Если он будет готов прийти. — Вы бы могли? — В этом и заключается моя работа. Илья почувствовал, как напряжение в плечах, которое он не осознавал, наконец отпустило. Впервые кто-то не пытался отмахнуться от его слов как от подростковой драмы. — Спасибо, — тихо сказал он, поднимаясь со стула. Уже у самой двери он обернулся. — Елена Викторовна, можно вопрос? Почему вы выбрали эту работу? — В следующий раз расскажу.