Обмани судьбу.

Утро понедельника началось неправильно.  Илья вышел из подъезда, привычно зарываясь подбородком в воротник куртки, и замер. У стены, на том самом месте, где когда-то каждое утро ждал Филипп с двумя стаканчиками кофе, снова кто-то стоял.  И этим кем-то снова был Филипп.  Та же небрежная, вызывающая поза, тот же пар, поднимающийся от двух стаканчиков в морозный воздух. — Ты что здесь делаешь? — вопрос вырвался раньше, чем Илья успел его обдумать, и прозвучал резче, чем хотелось. — Тебя жду.  Илья шагнул ближе, чувствуя, как внутри всё напрягается, как перед неизбежной схваткой. — Я люблю чёрный, без сахара. В следующий раз не трать деньги на ерунду. Фил чуть склонил голову, наблюдая за ним с каким-то странным, изучающим прищуром. — Ты любишь чёрный, когда хочешь казаться серьёзным. Но когда ты не спал пол-ночи и твои глаза выдают тебя с головой, ты всегда берешь карамельный латте. Илья открыл рот, чтобы колко ответить, и запнулся. Внутри что-то предательски ёкнуло, он действительно не сомкнул глаз, и от одного запаха сладкого кофе потянуло какой-то невыносимой, почти детской тоской по уюту. Признавать это перед Черных было последним, что он собирался делать. — Ты за мной следил? — процедил он, сузив глаза. Фил пожал плечами, не теряя той же расслабленной уверенности. — Я наблюдал, Муромов. Это совсем другие вещи. Илья потянулся за стаканчиком, стараясь сохранить между ними безопасную дистанцию, но Фил не спешил отдавать кофе. Когда пальцы Ильи легли на шершавый картон, он наткнулся на ладонь блондина. Тот не отстранился. Напротив, он на долю секунды прижал свои пальцы к пальцам Муромова, плотнее обхватывая стакан. Это было не просто мимолётное касание — оно ударило током, прокатилось по венам гулким эхом. Илья замер, глядя на их руки, бледные, тонкие пальцы Черных на фоне его собственной, чуть покрасневшей от холода кожи. Под этой незамысловатой оболочкой кофе пульсировало такое напряжение, что у Муромова на мгновение перехватило дыхание, а в груди, прямо под рёбрами, болезненно сжалось сердце. Фил наконец отпустил стакан.  Илья поднял на него взгляд. Свет зимнего утра был безжалостным, он подчёркивал болезненную бледность Филиппа, едва заметную синеву под глазами и странный, лихорадочный блеск в зрачках. Он выглядел как человек, который держится на ногах лишь силой воли, и эта хрупкость, контрастирующая с его всегдашней самоуверенностью, делала его пугающе красивым. — Ты странный, — буркнул Илья, чувствуя, как голос предательски охрип. Он сделал глоток, чтобы хоть как-то скрыть смущение. Карамельный вкус оказался именно таким, каким он его помнил.  — Я в курсе, — отозвался Фил, и в его голосе, обычно насмешливом, промелькнула незнакомая мягкость. — Пошли, иначе опоздаем. Они двинулись по хрустящему от льда тротуару. Илья шёл рядом, чувствуя плечом исходящее от Черных тепло. Всё вокруг казалось до боли привычным, знакомый ритм шагов, пар от дыхания, серые городские пейзажи. Но внутри него всё перевернулось. Мир, который ещё вчера казался застывшим, снова приобрёл остроту и опасность — только теперь эта опасность исходила не от виртуальных монстров, а от человека, идущего в паре сантиметров от него. На перемене класс заполнился шумом, но в их микромире, между двумя партами — повисла странная, густая тишина. Фил опустился на соседний стул, нарушая все негласные правила дистанции. Он сел так близко, что Илья кожей чувствовал исходящее от него тепло, а движение воздуха от каждого его вдоха казалось почти осязаемым. Муромов стиснул ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели, но не сдвинулся ни на миллиметр. Он не даст Филу повода торжествовать, не покажет, как сильно сбивается его дыхание от этой близости. — Ты сегодня… неприлично навязчив, — процедил Илья, не отрывая взгляда от исписанной страницы. — А ты сегодня особенно колючий, Муромов, — отозвался Фил. В его голосе, обычно уверенном и звонком, сейчас вибрировала низкая, бархатная нота, от которой по позвоночнику пробежала волна мурашек. — Знаешь, мне это даже нравится. Илья наконец поднял глаза, встречаясь с взглядом блондина. В этих глазах, обычно озорных, теперь плескалась какая-то тёмная, лихорадочная глубина.  — Тебе нравится, когда тебя открыто ненавидят? — Илья едва не задохнулся от абсурдности ситуации. — Тебе это доставляет удовольствие? Фил подался ближе, сокращая те немногие миллиметры, что их разделяли. Его дыхание коснулось виска Ильи, заставляя того на секунду прикрыть глаза. — Мне нравится, когда ты со мной разговариваешь, — прошептал Фил, и в этом шёпоте было столько отчаяния, смешанного с жадностью, что сердце пропустило удар. — Даже если это оскорбления. Илья хотел ответить, хотел осадить его, сказать что-то язвительное, но слова застряли в горле. Он был пойман в ловушку, слишком близкое тепло, этот въедливый, почти дурманящий запах Фила и осознание того, что за всей этой показной бравадой блондина скрывается что-то глубоко раненое. Он не ответил, но и не отодвинулся, позволяя им обоим оставаться в этом зыбком, опасном равновесии. После уроков Илья планировал исчезнуть незаметно, обогнуть спортзал по крутой лестнице, проскользнуть мимо заднего двора, где в густом табачном дыму вечно толпились старшеклассники, и вырваться на свободу, в холодный вечерний воздух. Но Фил, казалось, обладал каким-то звериным чутьем, считывающим каждое его движение, каждый неуверенный жест еще до того, как тот успевал оформиться в решимость. — Муромов! — окрик ударил в спину, заставляя Илью вздрогнуть и на долю секунды замереть у самой двери. — Ты куда это навострил лыжи? Илья обернулся, стараясь придать лицу максимально равнодушное выражение, хотя сердце уже отозвалось тяжелым, тревожным ударом. — Домой, Черных. Очевидно же. — Неправда, — усмехнулся тот, сокращая дистанцию. Его глаза скользнули по лицу рыжеволосого, будто изучая карту, которую он намеревался подчинить. — Ты идешь в кофейню. Я угощаю. — Я не иду в кофейню, — процедил Илья, чувствуя, как под воротником рубашки становится душно. — Теперь идешь, — отрезал Фил, и в этом голосе не было просьбы. Филипп нагнал его в два широких, уверенных шага. Его присутствие ощущалось физически — как плотный поток теплого воздуха, от которого невозможно было укрыться. Он пристроился плечом к плечу, и Илья непроизвольно напрягся, чувствуя кожей исходящее от него едва уловимое тепло и аромат дорогого парфюма с нотками кедра. Спор потерял смысл; Илья слишком устал после длинного дня, чтобы разыгрывать сопротивление, к тому же внутри него жило предательское осознание, Фил не отступит, пока не выжмет из ситуации всё, что ему нужно. Кофейня встретила их обволакивающим теплом, ароматами обжаренных зерен, корицы и ванили. За соседним столиком компания студентов спорила о курсовой, их голоса сливались в монотонный гул. У окна, освещенная мягким светом ламп, сидела девушка, задумчиво цедя через соломинку ярко-зеленый коктейль. Бариста, сосредоточенно склонившись над чашкой, выводил на густой пенке изящное сердечко — уютный символ этого места. Фил привычно заказал карамельный латте, окутав пространство сладким запахом жженого сахара, а Илья, сделав глубокий вдох, выбрал черный, обжигающе крепкий эспрессо без капли подсластителя — акт молчаливого протеста против этой странной близости. Они сели за столик у самого окна, где городские огни дрожали в холодном стекле. Фил, расслабленно откинувшись на спинку стула, наблюдал за ним с той небрежной грацией хищника, которая одновременно вызывала острое желание сбежать и парализующую тягу остаться. — Ты всё-таки упрямый, — произнес Фил, и этот низкий, вибрирующий голос прошелся по нервам, словно бархат по обнаженной коже. — А ты всё-таки навязчивый, — парировал Илья, сжимая чашку так, что пальцы побелели от напряжения. Он ощущал, как кончики его ушей предательски теплеют. — Мы уже это обсуждали, Муромов. Ты повторяешься. — Ты тоже. С этим кофе. Черных склонил голову набок, его взгляд стал пристальнее, медленно скользя по лицу рыжеволосого, останавливаясь на поджатых губах, на том, как нервно дрожит кадык. — Тебе не нравится? — прошептал Фил, подавшись чуть ближе через узкое пространство стола. Илья промолчал, опуская глаза в горькую, дымящуюся жидкость. Его собственные губы обожгло, но эта внешняя боль была ничем по сравнению с тем смущением, что нарастало внутри. Карамельный латте, который он пил утром по принуждению Фила, был куда приятнее, нежнее, и от этого осознания стало еще тошнотворнее. — Кофе как кофе, — бросил он, наконец, поднимая взгляд и встречаясь с лукавой усмешкой блондина.  — Врёшь, — тихо, выдохнул Филипп. — Утром ты был готов замурлыкать прямо у меня на плече. — Я не мурлыкаю, — голос Ильи дрогнул, предавая его. Филипп протянул руку через стол, и его пальцы на долю секунды коснулись тыльной стороны его ладони, вызывая электрический разряд, прошивший всё тело. — Мурлыкаешь, — мягко настаивал Фил, и его большой палец едва ощутимо провел по уголку губ Ильи, заставляя те непроизвольно дернуться. — У тебя уголок губ всегда вот так дёргается, когда ты получаешь то, что тебе действительно нравится.  Илья раздраженно дернул плечом, пытаясь отстраниться от этого прикосновения. Он опустил голову, пряча лицо за чашкой, но густой, горький пар эспрессо лишь сильнее ударил в ноздри, не давая сбежать от реальности. — Ты слишком много замечаешь, — буркнул он, и голос, обычно уверенный, сейчас прозвучал глухо и сдавленно. Филипп не ответил сразу. Вместо этого он медленно, обвел контуром губ край своего стакана, не сводя с него глаз. Этот жест, плавный, грациозный и до крайности провокационный — заставил Илью почувствовать, как в животе разливается тяжелое, вязкое тепло. — Только то, что касается тебя.   Илья, чувствуя, как пульс начинает учащенно биться в висках, постарался придать лицу невозмутимое выражение, хотя внутри всё сжималось от противоречивых порывов. — Это прозвучало как дешёвый подкат, — с напускным скепсисом бросил он, хотя в глубине души ощущал, совсем другое.  Черных на секунду прикрыл глаза, словно наслаждаясь игрой, а затем снова подался вперед. Его плечо на мгновение коснулось плеча Муромова, и по коже последнего пробежала счастливая волна мурашек. — Это был дорогой подкат, — возразил блондин с легкой, почти осязаемой гордостью. — Я старался. — Получилось дёшево, — тут же отрезал Илья, чувствуя, как его собственные губы предательски пересыхают. Филипп тихо рассмеялся, и этот звук, мягкий и довольный, прошелся по нервам, как тонкое лезвие. Он не убирал руку, оставляя её на столе в опасной близости от пальцев Ильи. — Но ты покраснел, — заметил он, и в его голосе прозвучало торжество.  Илья резко вскинул голову, чувствуя, как щеки обжигает прилив стыдливого жара. — Я не краснел! — выкрикнул он, сразу же понизив тон, чтобы не привлекать внимания других посетителей кофейни. — У тебя уши горят, Муромов. Посмотри в зеркало, если не веришь. Фил чуть наклонился, его взгляд прошелся по покрасневшим мочкам ушей Ильи, с явным удовольствием.  Муромов, поддавшись импульсу, непроизвольно коснулся пальцами своего уха — кожа была нестерпимо горячей, почти обжигающей. Он тут же отдернул руку, и в его глазах мелькнуло выражение растерянности человека, осознавшего, что он попался в тонко расставленную ловушку. Он закусил губу, чувствуя, как смущение перерастает в нечто гораздо более сложное и пугающее — в болезненную тягу к тому, кто так бесцеремонно нарушал его границы, слой за слоем обнажая истинные эмоции. Дверь кофейни со звоном захлопнулась, отсекая уютный гул и запах корицы, и их мгновенно окутало безмолвие заснеженной улицы. Фонари, подрагивая в морозном воздухе, выхватывали из темноты кружащиеся хлопья снега, которые мягко оседали на асфальте. Свежий, колючий воздух ударил в лицо, заставляя кожу на щеках немедленно покрыться румянцем. Илья, привычно кутаясь в объемный шарф, глубоко вдохнул, чувствуя, как холодный поток обжигает легкие, а Фил шел рядом, небрежно распахнув куртку, словно мороз был для него чем-то вроде досадного недоразумения. Его уверенная, расслабленная походка — легкое покачивание плечами, руки, глубоко зарытые в карманы джинсов — вызывала у Ильи странный укол в груди.  — Ты простудишься, — бросил Илья, глядя на то, как пар от дыхания блондина смешивается с его собственным, образуя призрачное облако между их лицами. — Ты волнуешься? — в голосе Фила проскользнула лукавая нотка, и он скосил глаза на рыжеволосого.  — Нет, это просто медицинский факт, — огрызнулся Илья, сжимая кулаки в карманах пальто. — Ты банально простудишься. — Забота о моём здоровье — это всегда форма волнения, — Фил чуть притормозил, сокращая дистанцию, пока их плечи не соприкоснулись через плотную ткань верхней одежды. — Признай уже, Муромов. Тебе небезразлично, как я себя чувствую. — Ты абсолютно невыносим, — прошипел Илья, чувствуя, как внутри закипает странное, сладковато-горькое чувство. — Ты повторяешься, — Филипп усмехнулся, и эта улыбка заставила Муромова запнуться на полуслове. — Придумай что-то новое.  Илья остановился, развернувшись к нему всем телом. Снег, начавший падать гуще, запутывался в светлых волосах Фила, оседая на его плечах белой, искрящейся пылью, превращая его в какое-то нереальное, почти сказочное видение. Илья судорожно искал ответ, стараясь справиться с охватившим его смятением. — Ты... — Муромов запнулся, глядя на губы Фила, которые чуть приоткрылись в ожидании. — Ты хуже гриппа. — Это что-то новое? — Фил выгнул бровь, не сводя с него пристального, почти гипнотического взгляда. — Ты заразный, — слова вырывались с трудом. — Ты появляешься в моей жизни без единого предупреждения. От тебя невозможно избавиться, сколько бы я ни пытался. А после... после каждого нашего разговора остается ощущение, будто я медленно заболеваю чем-то... Филипп внезапно замер, и движение Ильи по инерции привело к тому, что они оказались лицом к лицу, в ореоле желтого света фонаря. В этом застывшем пространстве слышалось только их сбивчивое дыхание и шорох падающих снежинок. — Это самое странное признание в любви, которое мне доводилось слышать, — тихо проговорил Фил, его голос стал непривычно низким, почти бархатным. — Это не признание, — быстро отозвался Илья, чувствуя, как его собственные щеки горят уже не от мороза. — А по-моему, очень даже, — Фил шагнул вперед, и Илья не отступил, позволяя ему заполнить собой все пространство между ними. — «Я медленно заболеваю тобой, Черных».  — Я такого не говорил! — выпалил Илья, хотя в горле предательски застрял ком. — Но ты подумал, — Фил протянул руку, кончиками пальцев коснувшись щеки рыжеволосого, смахнув с нее снежинку. Его кожа была горячей, и этот контраст с обжигающим холодом улицы вызвал у него дрожь, пробежавшую вдоль позвоночника.  Илья открыл рот, чтобы возразить, но замер, парализованный близостью блондина. Тот улыбнулся — но в этот раз в уголках его глаз отразилось не привычное торжество или азарт, а тихая, глубокая радость, почти робкая в своей искренности. Он смотрел на Илью так, будто тот только что подарил ему самое ценное сокровище, и эта внезапная уязвимость Фила отозвалась в груди Ильи болезненным, теплым толчком, заставляя его забыть обо всех словах, которые он готовил в качестве защиты. Взгляд блондина, до этого искрившийся какой-то непривычной нежностью, вдруг стал тяжелым и серьезным. Он едва заметно кивнул, словно ставя точку в негласном споре, и, мягко подтолкнув Илью в плечо, развернул его в нужном направлении. — Пошли домой. Они двинулись по аллее, утопающей в синеватых сумерках. Лишь через несколько минут Илья, сбитый с толку нарастающим ощущением нереальности происходящего, осознал, что их маршрут ведет к его собственному дому. Это казалось настолько естественным, словно их жизненные орбиты, до этого лишь опасно сближавшиеся, наконец окончательно пересеклись, сливаясь в единое русло. — Ты не идешь к себе? — Илья обернулся, его голос прозвучал тише, чем он ожидал, почти срываясь от нахлынувшего волнения. В свете фонарей лицо Филиппа казалось высеченным из камня, лишь густые ресницы, подернутые инеем, придавали его облику неожиданную мягкость. Фил коротко усмехнулся, и этот звук, сухой и хриплый, разбился о ледяной воздух. Он не замедлил шага, лишь чуть повернул голову, глядя на Илью сверху вниз своим пронзительным, цепким взглядом. — Я решил, что тебе нужен эскорт, — протянул Фил с едва уловимой усмешкой, в которой сквозила собственническая уверенность. — Вдруг на тебя нападут снежинки. — Я могу справиться со снежинками, — огрызнулся Илья, чувствуя, как внутри разливается приятная тяжесть. — Не преувеличивай. — Не уверен, — возразил Фил, и в его глазах блеснул опасный, азартный огонек. — У тебя сегодня подозрительно ослабленный иммунитет. Ты же сам сказал — ты заболеваешь. А с таким диагнозом прогулки в одиночку противопоказаны. — Я не... — Илья попытался восстановить дистанцию, но Фил шагнул чуть ближе, сокращая пространство до критического минимума. — Муромов, — перебил он, и в этом коротком обращении было столько подавляющей силы, что Илья невольно сглотнул. — Просто позволь мне проводить тебя до самого подъезда. Илья замолчал, чувствуя, как язык немеет от осознания того, что он больше не хочет спорить. Он перестал бороться, полностью отдаваясь этому странному, пьянящему ритму их совместного движения. Каждый шаг отдавался глухим хрустом под ногами, а случайные касания их плеч, каждый раз, когда их куртки терлись друг о друга — посылали по телу электрические разряды. Илья искоса взглянул на Филиппа, тот был полностью покрыт тонким налетом снега, искрящегося в свете уличных ламп подобно алмазной крошке, и сейчас, в этом нереальном сиянии, он казался не просто человеком, а ожившим героем старой, забытой сказки, от которой было невозможно оторвать глаз. В воздухе отчетливо вибрировало напряжение, густое, как предгрозовое небо, и Илья, глубоко вдыхая морозный воздух, вдруг осознал, что больше всего на свете боится того момента, когда они дойдут до двери и это магическое поле, окружавшее их, будет нарушено. У подъезда, где тусклый свет козырька едва выхватывал их фигуры из окружающей тьмы, они остановились. Воздух здесь казался неподвижным и наэлектризованным, словно сама атмосфера сгустилась до предела, ожидая разрядки. — Спасибо за кофе, — проговорил Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя каждое слово давалось с трудом, горло перехватило от волнения. Он смотрел в сторону, избегая прямого зрительного контакта, опасаясь, что Фил прочтет в его глазах всё то, что он так отчаянно пытался скрыть. — Спасибо за компанию.  — Я, вообще-то, не напрашивался, — парировал Илья, вскинув подбородок, пытаясь вернуть себе маску безразличия.  — Знаю, — Фил стоял совсем близко, и Илья чувствовал исходящее от него тепло, смешанное с холодным ароматом зимнего вечера. Муромов наконец поднял взгляд, не в силах больше сопротивляться гравитации этого притяжения. Снежинки, крупные и пушистые, запутались в густых ресницах Фила, медленно таяли там, оставляя крошечные, блестящие капельки, которые стекали по его коже, словно слезы. Его губы, слегка побледневшие от холода, были приоткрыты, а глаза в полумраке казались бездонными, пронзительно яркими и светящимися какой-то почти нечеловеческой интенсивностью. В этот миг Илья внезапно поймал себя на мысли, что если бы он владел кистью, если бы в его распоряжении были все цвета вселенной, он всё равно не смог бы запечатлеть этот момент. Не хватило бы ни палитры, ни слов — реальность была слишком острой, слишком болезненно прекрасной, чтобы пытаться ее копировать. — До завтра, — произнес Фил, и в этом простом прощании было обещание чего-то гораздо большего, чем обычная встреча. — До завтра, — отозвался Илья, едва шевеля губами. Он развернулся и, чувствуя на затылке тяжелый, изучающий взгляд Фила, толкнул тяжелую железную дверь. Та с лязгом захлопнулась, отделяя его от морозной сказки. Илья прислонился спиной к холодному металлу, медленно сползая вниз, пока не оказался в полутьме подъезда. Сердце колотилось где-то в горле, оглушительно и хаотично, каждый удар отдавался гулким эхом в висках. Он прижал ладонь к груди, пытаясь унять этот бешеный, почти болезненный ритм, и вдруг с изумлением осознал, что его губы растянуты в непроизвольной, слабой улыбке. Но в тишине подъезда, пропитанной запахом старой краски и сырости, эта улыбка быстро померкла.  Мысль, кольнула сознание: какова была вероятность того, что всё это — лишь очередной спор, очередной способ Филиппа Черных потешить свое эго и утолить скуку?  Илья зажмурился, вдыхая спертый воздух, и эта мучительная неопределенность осталась висеть в тишине, не имея ответа, но оставляя внутри странное, ноющее ощущение, которое он не спешил отпускать. Утро встретило колючей свежестью, от которой пощипывало нос, но, стоило ему выйти из подъезда, холод мгновенно отступил под напором знакомого, до боли привычного ощущения — Филипп уже был там. Он прислонился к шершавой кирпичной кладке стены, небрежно скрестив ноги в узких джинсах, и его фигура, облаченная в распахнутую куртку, казалась единственным ярким пятном в серой дымке рассвета. В руках у него позвякивали два бумажных стаканчика, а на губах играла та самая полуулыбка, которая заставляла Илью чувствовать себя одновременно и заложником, и центром вселенной. Илья не проронил ни слова; в этом не было нужды. Он лишь коротко кивнул, принимая предложенный кофе, и пальцы Фила на мгновение задержались на его ладони, обжигая холодной кожей, прежде чем Илья поспешно отвел руку. Они двинулись привычным маршрутом — плечо к плечу, в ритме, который они выработали за последние недели, словно танец двух людей, боящихся споткнуться. В воздухе висело напряжение, густое и осязаемое, вроде бы всё оставалось прежним, но каждый вдох, каждый взгляд теперь казался пропитанным негласным «после того вечера», отчего внутри у него разливалось странное, лихорадочное предчувствие чего-то необратимого. Сквер, через который они проходили, были словно отяжелевшие от пушистого инея, и клонились к земле, будто засыпая в зимнем оцепенении. Снег падал лениво, почти нехотя, оставляя на ресницах влажные следы. Илья уже собирался ускорить шаг, когда взгляд зацепился за нечто чужеродное, на обледенелой, припорошенной снегом скамейке чернел бесхозный рюкзак. — Смотри-ка, — в голосе блондина послышалось неуместное любопытство. Он едва заметно кивнул в сторону скамьи, и Илья тут же напрягся, почувствовав, как вдоль позвоночника пробежала холодная волна.  — Игнорируй, — отрезал Илья, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Идем дальше. — С чего бы это? — Фил уже отделился от него, его походка была легкой, почти танцующей. Он редко признавал авторитет здравого смысла. — Кто-то просто забыл вещи. Может, там ноутбук или документы. — Фил, не смей, — голос Ильи сорвался на хрип, когда тот, не слушая, в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние. Илья чувствовал, как бешено заколотилось сердце, ударяясь о ребра, как воздух в легких стал обжигающим. Фил наклонился, его пальцы, длинные и уверенные, ухватились за лямку рюкзака. Он приподнял его, оценивая вес, и, не оглядываясь, потянул за бегунок молнии.  — Звездец, — прошептал Илья, чувствуя, как у него подкашиваются ноги.  В рюкзаке оказалась бомба.  00:03:47.