Ли́смер

Страх. Боль. Непонимание. Усталость. Это всё Лора ощущала на себе за последнее время. Какое время суток было, когда они пришли – она не знала. Какое время суток было сейчас – тоже не знала. Время тянулось, минуты казались часами, а часы днями. Весь мир девушки уместился в металлическом стуле, в холоде железных оков и в тусклом, болезненном свете. Она хотела вернуться в свою постель, прижаться к любимой подушке и накрыться старым дырявым одеялом. Хотелось вернуться в детство, когда отец читал вслух книги и где младший брат дремал на её коленях. Хотела закрыть глаза и не проснуться. Эта мысль была тёплой и одновременно страшной. Смерть казалась приветом из далёкого мира, где никто не смеётся над твоими страданиями. Здесь, в этой камере, дышать было невыносимо и болезненно. Запах крови, сырости и плесени стали привычными. Всё началось с вопросов. Не с криков, не с резких ударов, не с оскорблений, а обычных вопросов. Аста стоял в дверях, одна рука спокойно лежала на поясе, а другая лежала вдоль тела. Его фуражка бросала тень на лицо, но этого было достаточно, чтоб видеть его глаза, которые наводили ужас. — Где сейчас твой отец? — спросил он как будто о погоде, как будто ожидая простого ответа, который можно было бы записать в блокнот и забыть. — Он мëртв, — Лора отвечала честно, — его с мамой казнили публично, а нас с братом забрала сестра мамы, — она говорила тихо, голос её был уставшим, потому что вся её энергия уже была потрачена на то, чтобы не сойти с ума от голода и от ожидания. — Где сейчас сестра мамы? — в голосе Асты показался интерес. — Я не знаю, — прохрипела Лора. Аста не спешил. В этом и была его главная сила. Он умел растягивать момент, превращать каждую секунду в отдельное испытание. Он не повышал голос, не делал резких движений. Наоборот, его спокойствие давило сильнее любого крика. Он медленно прошёлся по пыточной, будто оценивая не человека перед собой, а предмет, который нужно разобрать на части. Он задавал те же вопросы снова и снова, меняя формулировки, возвращаясь к одним и тем же деталям. Лора сначала отвечала, потом путалась, потом замолкала. И именно этого он добивался – не информации, а трещин. Ему нужно было увидеть, как ломается её уверенность, как исчезает граница между правдой и тем, что она уже не могла удержать в голове. Аста давил не только словами. Он умел молчать так, что это молчание становилось тяжелее любых угроз. Он мог стоять совсем рядом, почти не двигаясь, и просто смотреть. Его взгляд будто прожигал, заставлял чувствовать себя виноватой даже там, где вины не было. Когда слова переставали действовать, он переходил к другому. Это не было вспышкой ярости, всё происходило так же хладнокровно. Он делал шаг вперёд, наклонялся, и в следующий момент Лора ощущала резкий удар. Не сильный, но точный, болезненный, оставляющий после себя глухую пульсацию. Он не бил, чтобы покалечить. Он бил, чтобы напомнить: здесь решает он. Иногда это был удар по плечу, иногда по лицу – короткий, отрезвляющий. Он не позволял ей привыкнуть к боли, не давал возможности заранее сжаться или отвернуться. Каждый раз это было неожиданно. Каждый раз тело реагировало быстрее, чем разум, и в этом мгновении терялась ещё одна часть её сопротивления. Лора постепенно переставала различать, что хуже: удары или его спокойный голос. Удары проходили, оставляя после себя только тупую боль. А его голос оставался в голове, повторяя одни и те же вопросы, заставляя сомневаться в собственных воспоминаниях. Он ломал её не силой, он ломал её терпением. И чем дольше это продолжалось, тем яснее становилось: для него это не работа и не необходимость. Это был процесс, который он понимал до мелочей и контролировал полностью. А для неё медленное исчезновение самой себя. — Милая Лора, ты плохо стараешься, — спокойно произнёс Аста, слегка наклонив голову. — Я ведь не спрашиваю у тебя ничего сверхсложного, я всего лишь пытаюсь узнать правду. Аста сделал шаг ближе, скрип его сапог слишком громко прозвучал в тишине. — Но я ведь правду говорю… — голос Лоры дрогнул. — Все вы так говорите, — Аста лениво рассматривал Лору и её покрасневшее, избитое лицо. После он обошёл её со спины. Его присутствие ощущалось почти физически. Словно холод, пробирающийся сквозь одежду к коже. — Попробуем иначе. Аста перестал сдерживать себя. Из пояса он достал кинжал и поднёс его к Лоре. Её глаза расширились, она вжалась в спинку стула, словно это могло помочь. — Не надо… — из глаз Лоры потекли слёзы. — По-хорошему ты не понимаешь, будет по-плохому, — на его лице появилась недобрая улыбка. Медленно, мучительно Аста провёл кинжалом вдоль руки Лоры. Девушка попыталась закричать от боли, но из-за слабости из её рта вырвался лишь хрип. — Не слышу криков, сука. — Я умоляю… прекрати… — Лора пыталась отдёрнуть руку, но цепи, сковывающие запястья, не дали ей ни шанса. — Мне больно! Отдёрнув остатки ткани со второй руки, Аста увидел потемневший от крови бинт. Пробормотав себе под нос что-то вроде «интересно», он аккуратно разрезал его. Лора зажмурила глаза. — Значит, ты врунья? — Аста рассматривал порезы на её руке с холодным интересом. — Значит, тебе нравится, когда больно. — Нет… — прошептала Лора, не открывая глаз. Аста резким движением провёл кинжалом вдоль старых порезов. Лора закричала изо всех сил, насколько позволяла боль. — Кричи громче, сука, — Аста будто наслаждался её криками, улыбка не сходила с его лица. — Ещё хочешь, тварь? — Нет! — выкрикнула Лора сквозь боль. Кровь пропитала остатки сарафана и медленно стекала на пол. Перчатки Асты тоже были в её крови. Жгучая, пульсирующая боль охватила обе руки. Всхлипы Лоры заполняли пустоту пыточной. Улыбка с лица Асты исчезла. Он выпрямился, плечи его едва заметно напряглись. В этот же момент дверь в пыточную открылась, впуская внутрь полоску тусклого света. — Я тебя не звал, — хладнокровно произнёс король, даже не оборачиваясь. Словно он и без того знал, кто вошёл. — Ваше Величество, ну как я могу пропустить такое увлекательное зрелище? — звонкий, почти радостный голос заполнил пространство. — Какая она милашка. Лора с трудом подняла голову. Шея ныла, каждый позвонок отзывался тупой болью. Перед глазами всё плыло, но силуэт девушки постепенно складывался. Она была бледной так же, как Аста, как стража, как все здесь. Её белки‌ – чёрные с тёмно-бордовыми зрачками смотрели внимательно и живо. Огромный ожог на лице сразу бросался в глаза, ломая симметрию и делая её выражение ещё более тревожным. На голове чёрная фуражка с зелёной эмблемой Мориона, более массивная, украшенная венком. Короткие тёмные волосы спадали на лицо. Тёмно-зелёный топ без рукавов, чёрные мешковатые штаны, тяжёлая гвардейская обувь. — Меня зовут Ясмилия Крайс, а тебя Лоретта Йост? — Пожалуйста… отпустите… — губы Лоры дрожали. Слова выходили рваными, почти беззвучными. В горле стоял металлический привкус, язык казался чужим. Руки жгло. Каждое движение отзывалось резкой, пульсирующей болью. Кожа на запястьях саднила под цепями, плечи ломило так, будто их вывернули. — Скучно, — протянула Ясмилия, и веселье из её голоса исчезло. — Ты какая-то слишком типичная. Все вы одинаковые. — Вот и уходи отсюда, Ясмилия, — голос Асты прозвучал ровно, но с заметным раздражением. — Это не представление. — Ну пожалуйста, Ваше Величество… я не помешаю, — почти жалобно протянула она. Аста медленно закатил глаза. — В первый и последний раз, Ясма, — он убрал кинжал обратно в ножны на поясе, закреплённые у бедра. — Вы милосердны, Астер, — улыбка Ясмилии снова стала широкой и странно живой. — Ну что, Лоретта… теперь моя очередь. — Хватит… умоляю… — Лора закашлялась. В груди резко кольнуло, воздух стал горячим и тяжёлым. — Я клянусь… я не знаю… — Я уверена, милашка, король это уже слышал, — Ясмилия мельком посмотрела на Асту. Лора тоже перевела взгляд. Он стоял неподвижно, словно происходящее его больше не касалось. — Я не такая терпеливая, — продолжила Ясмилия. — Отвечай. Чем занимался твой отец? — Он правда был… хорошим… — Лора сглотнула кровь. — Любил нас… читал книги нам с братом… помогал маме... — её снова скрутил кашель. На губах выступила тёплая густая кровь. — Чёрт, не умирай раньше времени, — тихо хихикнула Ясмилия. — Ты нам ещё нужна. — Не умрёт, — коротко бросил Аста. — Ладно… — Ясмилия чуть наклонила голову. — Это всё неинтересно. Что было странного? Лора закрыла глаза на секунду. В висках стучало, тело дрожало от боли и слабости. — В Мирэй есть закон… — она тяжело вдохнула. — Каждое воскресенье надо ходить в церковь… и проверка крови раз в месяц… — она сплюнула тёмный сгусток крови, — Отец не ходил никогда… только подписывал бумаги… и платил… — голос её сорвался. — Откуда деньги – мы не знали… Тишина повисла на мгновение. — Твой отец – родом из Мориона, — хладнокровно сказал Аста. — Не может быть… — прошептала Лора. Слова повисли в воздухе. Мир будто на секунду замер. Глаза Лоры расширились. — Нет… ты врёшь… — голос сорвался в хрип. — Он не такой… он не монстр, как вы… он хороший человек… В груди Лоры сжалось так, что стало больно дышать. Воспоминания вспыхнули слишком ярко: голос отца, его руки, тёплый свет. Всё это вдруг показалось хрупким, как будто могло рассыпаться от одного слова. — Кажется, малышка плохо знает свою семью, — Ясмилия тихо усмехнулась. Для неё это было почти развлечением. — «Хороший человек»… Это ты сама себе придумала? — она обошла Лору, остановилась напротив, чуть наклонив голову. — Какая же ты наивная, Лоретта. — Вы лжёте! — выкрикнула Лора. Но даже этот крик прозвучал слабо. Сил не хватало ни на злость, ни на слёзы. Казалось, что внутри осталась только пустота и тупая, давящая боль. Мир треснул. Человек, которого она считала самым родным, вдруг стал чужим. Страшным. Непонятным. И от этого было хуже, чем от боли в теле. — Правда глаза колет, — усмехнулся Аста. — Если мы врём, объясни: почему ты здесь? Почему, по твоим словам, твои родители мертвы? Лора открыла рот, но слова застряли. — Это… ошибка… — прошептала она. — Всё это ошибка… — У Лоры задрожали руки. В голове всё смешалось: слова, воспоминания, страх. Где-то внутри появилась тонкая, едва заметная трещина, — Нет… — выдохнула она, уже без уверенности. — Да, — почти ласково ответила Ясмилия, обходя Лору со спины. — Просто ты не хочешь это принять. — она слегка надавила на шею, заставляя Лору чуть наклонить голову вперёд. Дыхание стало тяжелее. — Посмотри на себя, — прошептала она. — Ты здесь. В цепях. Перед королём Мориона. — пауза. — Это не случайность, Лоретта. — тишина стала давящей. — Это последствия выбора твоего отца. Дверь скрипнула. — Не убей её, — бросил Аста и вышел, даже не обернувшись. И с его уходом стало только хуже. Ясмилия не спешила. Медленно убрав руки с шеи Лоры, она тихо хмыкнула, будто происходящее её лишь забавляло. Лора жадно втянула воздух, сразу закашлявшись. Горло горело, каждый вдох отдавался резкой болью где-то глубоко в груди. Голова кружилась всё сильнее, а перед глазами периодически темнело. Цепи неприятно тянули запястья вниз, впиваясь в натёртую до крови кожу. Несколько секунд в пыточной стояла почти мёртвая тишина. Слышалось только тяжёлое дыхание Лоры и тихий скрип сапог Ясмилии по каменному полу. — Знаешь, Лора, — спокойно начала Ясмилия после долгой паузы, — в ложь можно верить сколько угодно. Люди вообще очень любят придумывать себе удобную правду. Но только от того, что ты веришь в неё годами, она не станет настоящей. Лора с трудом подняла взгляд. Глаза жгло от слёз и усталости. — Но я не вру… — прохрипела она. — Мой отец правда был хорошим человеком… Голос дрожал всё сильнее. Она сама уже не понимала, пытается убедить Ясмилию или себя. — Хорошим? — усмехнулась Ясмилия. — А с другими? — Она медленно обошла Лору и остановилась прямо перед ней. Чёрные глаза внимательно изучали каждую эмоцию на её лице, — Ты ведь не видела его постоянно, — продолжила Ясмилия тише. — Не знаешь, где он был, что делал, кому врал… — она наклонилась почти вплотную, — Кого убивал, — прошептала прямо в губы Лоре. У Лоры задрожали руки. Сердце колотилось так сильно, что казалось, будто рёбра сейчас треснут. — Нет… — она резко замотала головой. — Нет, я не верю… Он… он никогда… — Что «никогда»? — раздражение в голосе Ясмилии стало заметнее. — Никогда не убивал?— Лора молчала. В голове вспыхивали воспоминания об отце: тёплые, спокойные, домашние. И от этого становилось только хуже, — Сука ты, Лора, — процедила Ясмилия. Резкий удар по лицу заставил голову Лоры дёрнуться в сторону. Во рту сразу появился металлический привкус крови. На несколько секунд она перестала слышать что-либо, кроме звона в ушах, — Твой отец перебил столько наших солдат, что ты даже представить себе не можешь, — холодно продолжила Ясмилия. — И теперь за его грехи будешь расплачиваться ты. — Лора тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Щёку жгло, по подбородку медленно стекала кровь. — Почему… я?.. — едва слышно выдавила она. Ясмилия улыбнулась. Медленно, почти ласково. — Потому что так приказал король. На время оброзовалась тишина. Ясмилия медленно расхаживала по пыточной, думая о чём-то своём. Лора смотрела на свои ноги. Сарафан полностью был изорван, было видно нижнее бельё. Но Лоре было всё равно, что с ней будет, даже если изнасилуют. — Я… полукровка?.. — прервала тишину Лора, спустя время. Собственный голос показался ей чужим. Ясмилия смотрела на неё несколько секунд, будто наслаждалась тем, как медленно до Лоры доходит смысл сказанного. — Да, — равнодушно ответила она. Всего одно слово. Но именно оно окончательно выбило почву из-под ног. Лора перестала чувствовать собственное тело. Боль в руках, жжение в разбитой губе, тяжесть цепей. Всё стало каким-то далёким, приглушённым. В голове остался только шум. Полукровка. Это слово звучало отвратительно. Грязно. Почти как оскорбление. Перед глазами вспыхнуло лицо отца. Его голос. Его руки, поправляющие ей волосы в детстве. И теперь Лора не понимала, что из этого было настоящим. Её начало трясти. — Нет… — выдохнула она, уже скорее автоматически, чем осознанно. Ясмилия тихо вздохнула, будто утомилась от этого разговора. — Засиделась я с тобой, — протянула она, выпрямляясь. — У меня, вообще-то, есть дела поважнее твоей истерики. Лора смотрела в одну точку, почти не моргая. Слова больше не складывались в голове. Мысли расползались, путались, становились липкими и тяжёлыми. Ясмилия подошла ближе. А потом резко ударила Лору в солнечное сплетение. Воздух мгновенно выбило из лёгких. Лора дёрнулась, задыхаясь, попыталась вдохнуть, но не смогла. Боль прошибла всё тело сразу, от груди до кончиков пальцев. Перед глазами потемнело. Последнее, что она услышала – тихий смешок Ясмилии. А потом всё исчезло. *** Лора медленно открыла глаза. Веки казались тяжёлыми, будто к ним привязали что-то железное. Несколько секунд она просто смотрела в стену, не понимая, где находится и почему всё тело болит так, словно её ломали по частям. Желудок болезненно сводило от голода. Тошнота подступала к горлу волнами, а во рту пересохло настолько сильно, что язык буквально прилипал к нёбу. Каждый вдох давался с трудом и неприятно царапал воспалённое горло. Помутневшим взглядом Лора медленно опустила голову на свои руки. Кожа была покрыта засохшей кровью. Где-то она потемнела почти до чёрного цвета, где-то снова начала сочиться из плохо затянувшихся ран. Запястья выглядели ужасно: красные полосы от цепей разодрали кожу до мяса, а вокруг уже расползлись сине-фиолетовые синяки. Пальцы дрожали. Лора осторожно попыталась пошевелить рукой, но резкая боль сразу прошибла её от локтя до плеча. Из груди вырвался тихий хрип. Казалось, на её теле не осталось ни одного места, которое бы не болело. Особенно сильно ныло в рёбрах. Каждый вдох отдавался тупой, давящей болью где-то внутри грудной клетки, словно одно неверное движение могло сломать что-то окончательно. Шея горела после рук Ясмилии. На коже до сих пор остались тёмные следы пальцев. Губы потрескались и опухли, а металлический привкус крови всё ещё чувствовался во рту. Страшно было даже представить, во что превратилось её лицо. Тело ломило ещё и от долгой неподвижности. Мышцы затекли настолько сильно, что любое движение казалось пыткой. Спина и плечи горели тупой ноющей болью после бесконечных часов на металлическом стуле. Даже ноги, которыми она почти не пользовалась всё это время, дрожали от слабости. Но хуже физической боли было другое. Пустота. Раньше внутри был страх. Ненависть. Паника. Желание выжить. Сейчас — почти ничего. И именно это пугало Лору сильнее всего. Дверь тяжело открылась. Скрип металла эхом разнёсся по тесному помещению, заставив Лору вздрогнуть. Она даже не сразу подняла голову. Сил почти не осталось. Голова была опущена, спутанные волосы прилипли к влажной от пота и крови коже. Руки дрожали в цепях от слабости. Каждый вдох давался тяжело и сопровождался тупой болью в рёбрах. Шаги. Тяжёлые. Медленные. Знакомые. От одного только звука внутри всё похолодело. Лора медленно подняла взгляд. Астер. Он, как всегда, выглядел слишком спокойно для человека, который часами наблюдал за чужими страданиями. На его форме не было ни складки, белые перчатки оставались идеально чистыми, а выражение лица хладнокровным и почти равнодушным. Только глаза оставались прежними. Пустыми. Лора почувствовала, как сердце сжалось от животного страха. Не ненависти. Не злости. Только страха. И осознание этого вызывало внутри новый ужас. Аста остановился напротив неё. Несколько секунд молчал, внимательно рассматривая её лицо, опухшие губы, кровь на подбородке и дрожащие руки. — Плохо выглядишь, — спокойно произнёс он. Лора слабо дёрнула цепями, пытаясь отодвинуться, но сил не хватило даже на это. Металл болезненно впился в разодранные запястья, заставив её тихо зашипеть от боли. Аста чуть наклонил голову, наблюдая за этим почти с интересом. — Боишься меня? — его голос был ровным, почти тихим. Лора не ответила. — Правильно делаешь, меня все боятся. Она боялась, что если откроет рот, то её снова начнёт трясти. Или хуже: она заплачет. Но слёз тоже больше не осталось. Только пустота и этот удушающий страх рядом с ним. — Отпустите меня, — промямлила Лора через боль и страх. Было страшно издавать какой-либо звук. — Смешно, — усмехнулся Аста. — Наивно полагаешь, что мы всё же отпустим тебя? Нет. Я быстрее убью тебя, чем отпущу. Лора почувствовала, как внутри всё сжалось. Даже после всех побоев, крови и боли эти слова ударили сильнее. Потому что сказаны они были слишком спокойно. Без злости. Без раздражения. Будто Аста говорил о чём-то обычном и давно решённом. Она опустила взгляд, пытаясь скрыть дрожь. Аста медленно подошёл ближе. Настолько близко, что Лора чувствовала его присутствие физически. Тяжёлое, холодное, давящее. Она вжалась в спинку стула, хотя прекрасно понимала, что бежать некуда. — Тебя трясёт, — заметил он. Зубы Лоры стучали так сильно, что ей было тяжело даже нормально дышать. Всё тело ломило от боли. Руки горели после цепей, а в груди до сих пор ныло после удара Ясмилии. Аста несколько секунд молча наблюдал за ней. — Ясмилия любит перегибать, — равнодушно произнёс он, будто обсуждал погоду. — Иногда забывает, что пленники должны оставаться живыми. Лора медленно подняла взгляд. — Тогда… зачем всё это?.. — прохрипела она. — Зачем вы делаете это со мной?.. На мгновение в пыточной снова повисла тишина. Аста чуть наклонил голову, словно раздумывая, стоит ли вообще отвечать. — Потому что мне нужны ответы. — Я ничего не знаю… — голос Лоры сорвался. — Клянусь, я ничего не знаю… — Все так говорят. — он произнёс это тихо, но у Лоры внутри всё похолодело сильнее прежнего. Аста протянул руку к её лицу. Лора дёрнулась раньше, чем успела подумать. От резкого движения цепи болезненно впились в кожу, а из груди вырвался сдавленный хрип. Это заставило Асту замереть на секунду. Потом он всё же коснулся её подбородка, заставляя поднять голову выше. Лора зажмурилась. Но удара не последовало. Только холод перчаток на коже и этот внимательный взгляд, от которого хотелось исчезнуть. — Ты слишком быстро ломаешься, — тихо сказал Аста. — А я ещё даже не начинал по-настоящему. — Я ненавижу вас… — едва слышно прошептала Лора. Голос прозвучал хрипло и сломано, будто каждое слово царапало ей горло изнутри. Но даже сейчас, дрожа от страха и боли, она заставила себя поднять взгляд на Асту. На несколько секунд в пыточной стало тихо. Аста смотрел на неё спокойно. Слишком спокойно. И именно это пугало сильнее всего. Лора тяжело дышала, пытаясь удержать взгляд, хотя внутри всё буквально сжималось от ужаса. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в висках. Она уже жалела о сказанном, но забрать слова обратно не могла. Аста медленно наклонил голову набок. — Ненавидишь? — тихо переспросил он. Лора ничего не ответила. Она сидела на металлическом стуле, прикованная цепями за запястья и щиколотки. Холод железа давно въелся в кожу. Руки дрожали от напряжения. — Да... Ненавижу... — Лора не понимала от куда у неё такая смелость. — Смелая. — уголок губ Асты едва заметно дёрнулся в холодной усмешке. Он произнёс это без восхищения. Скорее как констатацию факта. Потом резко схватил Лору за волосы и дёрнул её голову назад. Из груди девушки сразу вырвался болезненный вскрик. В глазах потемнело от резкой боли, кожа головы словно загорелась огнём. Лора инстинктивно попыталась вырваться, но цепи тут же натянулись, впиваясь в руки ещё сильнее. — А-а… — хрип сорвался с её губ. Аста заставил её смотреть прямо на себя. — Тогда смотри внимательно, — тихо сказал он. И ударил. Кулак пришёлся точно в щёку. Голова Лоры дёрнулась в сторону так резко, что на секунду ей показалось, будто что-то хрустнуло. Во рту мгновенно появился металлический вкус крови. — Хватит... — она закашлялась. Тёплая кровь потекла по подбородку прямо на грудь и остатки грязной одежды. Перед глазами всё плыло. — Слабая, — холодно произнёс Аста. Лора тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Щёку жгло так, будто кожу разорвали ножом. Каждое движение челюстью отдавалось новой вспышкой боли. Но хуже было другое. Он даже не выглядел злым. Словно чужие страдания давно перестали значить для него хоть что-то. Аста отпустил её волосы, и голова Лоры безвольно упала вперёд. Несколько капель крови сорвались с губ на пол. — Сядь нормально, — приказал он. Лора попыталась выпрямиться, но тело не слушалось. Спина и рёбра болели так сильно, что ей казалось ещё немного, и она опять потеряет сознание. Она едва подняла голову, как Аста резко ударил её ногой в живот. Воздух мгновенно выбило из лёгких. Лора дёрнулась в цепях, задыхаясь. Из горла вырвался рваный, болезненный хрип. Боль прошибла всё тело сразу от рёбер до позвоночника. Она кашлянула кровью. Несколько тёмных капель упали на металлический пол под стулом. — Жалкое зрелище, — спокойно сказал Аста сверху. Лора дрожала так сильно, что цепи тихо звенели при каждом движении. Перед глазами мелькали чёрные пятна. Её тошнило от боли, голода и усталости одновременно. Но Аста не останавливался. Он снова подошёл ближе и резко ударил её кулаком в рёбра. Лора закричала. На этот раз громче. Боль была такой сильной, что казалось, будто внутри что-то треснуло. Она судорожно попыталась вдохнуть, но лёгкие будто отказывались работать. Слёзы сами выступили на глазах. — Пожалуйста… — прохрипела она. — Хватит… Аста молчал. Его взгляд оставался таким же холодным и пустым. Он схватил Лору за подбородок, заставляя поднять голову. — Ты сама выбрала сопротивляться. И снова удар. На этот раз ладонью. Голова Лоры дёрнулась в сторону. В ушах зазвенело так сильно, что она перестала слышать собственное дыхание. Кожа на губе лопнула окончательно. Кровь уже не останавливалась. Лора больше не могла нормально сидеть. Тело почти сползало со стула от слабости. Руки онемели от цепей, пальцы плохо слушались, а каждая клетка тела болела так, будто её медленно ломали изнутри. Аста смотрел на это сверху вниз несколько долгих секунд. Потом неожиданно наклонился ближе. Слишком близко. Лора чувствовала его дыхание, и от этого внутри всё сворачивалось от ужаса. Она закрыла глаза, и тишина увеличилась. Её утаённая надежда, что это всё закончится и кто-то придёт была иллюзорной ниточкой. Вдруг, совсем близко, словно из другой комнаты, раздался тонкий детский голос. «Сестренка?» — произнёс Лайл. Её сердце подпрыгнуло так, будто хотело вырваться из груди. Она оторопела, открыла глаза и мир вокруг изменился. Тусклые каменные стены вдруг рассеялись, превратились в знакомый пейзаж: уходит ввысь ослепительный свет, и на этом свету как будто вырастает яблоня. Старая, скрипучая, с веткой, на которой Лайл когда-то сидел. Воздух пах медом и травой, и Лора почувствовала, как в горле застревает ком смолистого счастья. Он был рядом. Мальчик, круглолицый, с косматой челкой и широким невероятно знакомым смехом. Такой он остался в её памяти. Он смотрел на неё с удивлением, с той детской озорной серьёзностью. Его руки были липкими от ягод, волосы дурно пахли яблоками и влагой, и он держал в ладонях какой-то жёлтый цветок. — Ты проснулась? — спросил он, и в голосе его не было ни грамма угрозы, только беспокойство. — Ты долго спала? Она не знала, что сказать. Горло было сухо, но она выдавила: — Лайл… Он подошёл, обнял её так крепко, что страх на минуту рассеялся. Она почувствовала тепло детского тела, запах пота и яблок на его шее, он пах домом. Её губы сжались, и слёзы сами собой хлынули. — Сестра, — прошептал он, — расскажи мне про папу. Ты помнишь? Где он был? Откуда он? Её сердце ушло под откос. В памяти рвались картинки, неполные и искорёженные. Она прижала голову к груди Лайла, крепче, чем могла бы в реальности, и кричала беззвучно к тем кусочкам памяти, которые ускользали. — Я… не знаю, — выдохнула она, и голос её звучал жалко и правдиво. — Они… говорили нам, что он был… что его забрали… что его казнили. Лайл нахмурился, и в его детском взгляде вдруг возникла резкая потребность в ответе, как у взрослого, который требует ясности. — Но откуда он? — настаивал он. — Мы должны знать, с каких берегов он пришёл. Он говорил о далёких звёздах. Помнишь? Её рот дернулся. Она всхлипнула, и плач стал громче. — Я не помню, — прошептала она. — Я не помню его там, где ты говоришь. Мама… мама пела песни про море, а я не знаю, откуда отец. Лайл отстранился, и в детской резкости его голоса прозвучала не только любопытность, но и жестокость, не свойственная его возрасту. Как будто то, что только что было делом невинного любопытства, обретало чужую окраску. — Ты не помнишь? — он повторил, и теперь в его голосе было что-то острое. — Ты врёшь? Почему ты врёшь, Лора? Почему ты прячешь слова? Сердце Лоры сжалось. Её объятия ослабли, она прижалась лбом к его плечу, но он отодвинулся. Малыш, чьё существование раньше приносило утешение, теперь выглядел отстранённо, как бы учась быть жестоким под натиском чужих слов. — Я не вру… — прошептала она, и эти слова были последним прибежищем её истины. — Я не знаю. Я правда не знаю. Но Лайл на этот раз сказал то, что разорвало её сознание сильнее любого удара: — Тогда ты… ты хуже всех. Ты… ты ничто. Я ненавижу тебя. Это был удар не мечом, а молотом из стекла. Слова рвали её на части. Лора отшатнулась так, будто кто-то вбил в неё холодный клинок. Она не понимала почему ребёнок, который был её светом, произнёс это. Казалось, что голос Ясмиилии, голос Асты, их смех и угрозы проникли в неё, переложили в рот слова брата. — Нет! Нет, не говори так! — она схватила его за плечи, у груди вздымалось дыхание, она вопила: — Ты не можешь! Я твоя сестра! Я люблю тебя! Он резко отпрянул и, как будто исполненный некой надменной обиды, побежал прочь. Его маленькие онемевшие ноги побежали по мягкой траве, за ними исчез свет, и мир вокруг снова начал стираться. Лора пыталась догнать его взглядом, просила, плакала, но было поздно. Он уже бежал, его смех не тот детский светлый звук, а скрип, словно листья под ногами отдалялся. — Лайл! — кричала она, но крик тонул в разверзающейся только что иллюзии. Слёзы лились рекой, она чувствовала, что сердце разрывается, что она задыхается от предательства, которое не имело смысла. И именно тогда иллюзия треснула, как тонкое стекло. Камера вернулась. Каменная стена, факел, железный стул. Цепи давили, холод обжигал кожу, слёзы высыхали, оставляя солёные дорожки. Лора сидела, задушенная рыданием, грудь её горела от плача. Она открыла глаза и увидела знакомое, чужое лицо в полумраке. Аста, который стоял чуть в стороне. Её тело дрожало, дыхание было прерывистым, но голос, который раньше казался настоящим, теперь показался ей деревянным и чужим. Она ничего не могла вспомнить четко, только ту последнюю фразу брата, которая застряла в ней, как заноза. Ненависть – слово, от которого в горле стало ещё более пусто. Аста не спешил говорить. Он смотрел на Лору, на её дерганое дыхание и на выражение абсолютного истощения. — Хорошо. Достаточно на сегодня. — наконец-то сказал он тихо. Лора упала в темноту, и на этот раз сон был глубоким. Беспокойный, наполненный обрывками иллюзий и чужих слов. Камера застыла в тишине, где только треск факела напоминал о том, что ночь продолжается, и наступит утро. Но какое утро может быть у той, кто уже слышал голос брата, говоривший: «Я ненавижу тебя»?