Часть 11
29 мая 2026 г., 20:30
Хогвартс, 1996–1997 год
Рождественские каникулы — последние дни
Утро пришло неожиданно.
Серый свет пробивался сквозь высокие окна Выручай-комнаты, падая полосами на старый диван, на разбросанную одежду, на два тела, сплетённых в тесном объятии. Где-то в замке часы пробили восемь — глухо, далеко, будто из другого мира.
Гермиона открыла глаза первой.
Несколько секунд она не понимала, где находится. Потом — вспомнила всё. Его руки, обнимающие её за талию. Тепло его тела, прижатого к её спине. Его дыхание — ровное, спокойное — на её затылке.
Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить его. Внутри — странное чувство. Где-то внизу живота тянуло — не больно, но ощутимо. Напоминание о том, что произошло прошлой ночью. О том, что она больше не та, кем была вчера утром.
Гермиона прикрыла глаза.
«Что мы делаем? — подумала она. — Что мы наделали?»
Ответа не было. Но когда Драко зашевелился, притянул её ближе и поцеловал в затылок — сонно, неосознанно, — все вопросы исчезли.
— Ты уже проснулась? — пробормотал он хриплым голосом.
— Давно.
— И не разбудила?
— Ты выглядел… спокойным. Не хотела мешать.
Он приподнялся на локте, заглянул ей в лицо. В его серых глазах, затуманенных сном, мелькнуло беспокойство.
— Как ты? — спросил он. — Не больно?
— Немного, — призналась она. — Но всё в порядке. Правда.
Он коснулся пальцами её щеки — нежно, почти робко. Потом наклонился и поцеловал — мягко, без обычной жадности.
— Ты не жалеешь? — спросил он.
— Нет, — ответила она. — А ты?
Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую она полюбила.
— Я жалею только о том, что не встретил тебя раньше. В другой жизни.
Она ничего не ответила. Потому что знала: другой жизни не будет. Есть только эта — с войной, с Меткой, с секретами, которые могут их убить.
Они одевались молча. Помогали друг другу — он застегнул её бюстгальтер, она поправила воротник его рубашки. Без слов. Будто делали это сотни раз.
У двери он остановил её.
— Сегодня вечером я буду занят, — сказал он. Просто. Без объяснений.
Она кивнула. Не спросила — чем. Не спросила — почему. Не спросила — надолго ли.
— Береги себя, — сказала она вместо этого. Коротко поцеловала его в уголок губ и выскользнула в коридор.
Остаток дня она провела в пустой гостиной Гриффиндора, читая книгу, которую не помнила ни строчки. Внутри всё дрожало.
Оставшиеся дни каникул тянулись медленно, как смола.
Они виделись редко. Драко пропадал — часами сидел в Выручай-комнате, она не знала, что он работает над шкафом. И она не пыталась. Не хотела видеть то, что он от неё прячет.
Иногда — раз в два-три дня — он присылал сову. Короткие записки без подписи: «сегодня», «приходи в десять», «жду». Она приходила.
Их встречи стали другими.
Иногда он был нежным — целовал её так, будто боялся сломать. Входил в неё медленно, смотрел в глаза, шептал её имя — и от этого у неё внутри всё переворачивалось.
Иногда — резким, почти грубым. Толкал её к стене, вжимал в диван, брал так, будто хотел забыться, будто это был их последний раз. Она не возражала. Потому что понимала: ему нужна не только любовь. Ему нужна передышка. Способ не думать.
После секса они лежали в темноте, и он иногда говорил странные вещи.
— Если бы я родился в другой семье, — сказал он однажды, глядя в потолок. — Если бы я был обычным парнем. Я бы ухаживал за тобой. Пригласил бы на свидание. Купил бы цветы. Познакомил с мамой. Представляешь?
Она не представляла. Но кивнула.
— А так, — он усмехнулся. — А так я трахаю тебя в Выручай-комнате и не могу даже пообещать, что завтра не умру.
— Не говори так, — тихо сказала она.
— Правда, — он повернул голову. — Ты же знаешь.
Знала. И это убивало.
К концу каникул Гермиона получила несколько писем.
От Гарри — длинное, сбивчивое, полное новостей о Норе, о Роне (который «всё ещё ведёт себя как мудак, но мама его отчитала»), о том, как скучает по Хогвартсу и по ней.
От Джинни — короткое, весёлое: «Жду не дождусь, когда вернусь. Эта семейка меня с ума сведёт. Рон каждый день приходит и ноет про тебя. Мама дала ему по голове сковородкой. Было эпично».
От родителей — открытка и пачка маггловских сладостей, которые Гермиона любила с детства. «Скучаем, доченька. Радуй себя».
И один маленький свёрток. Без обратного адреса. С запиской, выведенной аккуратным, чуть угловатым почерком:
«Что бы ни случилось — носи это всегда. Д.М.»
Гермиона развернула бумагу.
Тонкая серебряная цепочка. И кулон — крошечный дракончик, сложивший крылья. Изысканный, хрупкий, почти живой. Серебро блеснуло в свете камина.
Она замерла, разглядывая подарок.
«Дракон, — подумала она. — Драко. Дракон».
Она надела цепочку на шею. Кулон коснулся ключиц — холодный, потом быстро нагрелся от тела. Гермиона прижала его пальцами и улыбнулась — впервые за несколько дней по-настоящему.
Каникулы заканчивались. Студенты возвращались.
Гермиона стояла у окна в гостиной Гриффиндора и смотрела, как кареты снова тянутся к замку, как мелькают фигурки в разноцветных шарфах, как оживают коридоры, наполняясь голосами и смехом.
Она ждала. Сама не знала чего.
В последнюю ночь перед началом занятий они с Джинни остались в гостиной одни.
Костер в камине догорал, отбрасывая багровые блики на стены. Джинни сидела в кресле, поджав под себя ноги, с кружкой горячего шоколада в руках. Гермиона расположилась на диване с книгой, которую не читала.
— Рассказывай, — сказала Джинни, нарушая молчание.
— О чём? — Гермиона не подняла глаз.
— О каникулах. Ты была в замке одна. Ну, почти одна. — Джинни многозначительно подняла бровь. — Гарри сказал, что Малфой оставался.
— Гарри слишком много говорит.
— Он волнуется. Мы все волнуемся, — Джинни отставила кружку и подалась вперёд. — Ты выглядишь… по-другому. Спокойнее. Или наоборот — напряжённее. Я не могу понять.
Гермиона закрыла книгу. Посмотрела на Джинни долгим взглядом.
Джинни была не Роном. Не Гарри. Она не осуждала, не лезла с советами, не пыталась спасать. Она просто была рядом.
— Ты никому не скажешь? — тихо спросила Гермиона.
— Слово чести Уизли, — Джинни прижала руку к сердцу. — А это, знаешь ли, серьёзно.
Гермиона помолчала. Потом выдохнула и сказала:
— Между мной и Драко… действительно что-то есть.
Джинни присвистнула. Тихо, протяжно.
— Ни хрена себе, — сказала она. — То есть слухи — не врут? Вы правда…
— Да, — перебила Гермиона, не давая договорить. — Но не так, как все думают. Это не просто… интрижка. Я не знаю, что это. Но это больше, чем просто поцелуи в тёмных углах.
Джинни молчала. Её глаза — такие же синие, как у Рона, но куда более внимательные — изучали лицо Гермионы.
— Ты влюблена в него? — спросила Джинни прямо.
Гермиона закусила губу. Вопрос был слишком острым, слишком личным.
— Я не знаю, — сказала она. — Но я чувствую то, чего не чувствовала ни с кем другим. Даже с Роном.
— Ох, Гермиона, — Джинни покачала головой. — Ты вляпалась в дерьмо по самые уши.
— Знаю.
— Малфой — Пожиратель смерти, — Джинни понизила голос. — По крайней мере, все так говорят. Гарри клянётся, что видел Метку.
Гермиона не ответила. Пальцы невольно коснулись ворота свитера, под которым висел кулон-дракон.
— Ты видела её? — спросила Джинни. — Метку?
Гермиона посмотрела ей прямо в глаза.
— Видела.
Джинни выдохнула. Откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок.
— Боже, — сказала она. — Ты серьёзно. Вы серьёзно.
— Я не прошу тебя понимать, — сказала Гермиона. — Я просто… хотела, чтобы кто-то знал. Не Гарри. Не Рон. Кто-то, кто не попытается меня спасти или отчитать.
Джинни долго молчала. Потом встала, подошла к дивану и села рядом. Взяла Гермиону за руку.
— Слушай меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что у вас с Малфоем. Не знаю, любит он тебя или нет, использует или нет, спасётся или нет. Но я знаю одно: ты — моя подруга. И я не хочу, чтобы ты пострадала.
— Я знаю.
— Поэтому будь осторожна, — Джинни сжала её руку. — Пожалуйста. Очень осторожна. Потому что если что-то случится — Гарри убьёт Малфоя, а потом я убью Гарри, и будет полный бардак.
Гермиона улыбнулась — слабо, но искренне.
— Договорились.
Джинни отпустила её руку, откинулась на спинку дивана.
— Ладно, — сказала она. — Теперь расскажи мне всё. С самого начала. И ничего не упускай.
Гермиона рассказывала. О башне. О первом поцелуе. О слухах. О встречах под луной. О том, что ей нравится в нём молчание. О том, что он единственный, кто смотрит на неё и не видит «заучку».
Она не рассказала о последней ночи. Не смогла. Но Джинни, кажется, поняла и без слов.
— Ты безнадёжна, — сказала Джинни, когда Гермиона замолчала. — В хорошем смысле.
— Спасибо, — сказала Гермиона.
— За что?
— За то, что не осудила.
Джинни пожала плечами.
— Осуждать легко. Понимать — сложно. А я, знаешь ли, люблю сложности.
Они проговорили до полуночи — о пустяках, о смешном, о том, как Джинни чуть не подожгла кухню в Норе, пытаясь испечь печенье. Смеялись. И в этом смехе Гермиона на минуту забыла, кто она и кто он.
Но когда Джинни ушла спать, а Гермиона осталась одна у догорающего камина, реальность вернулась.
Она коснулась кулона на шее.
— Береги себя, — прошептала она в пустоту.
Где-то в подземельях Слизерина, в комнате, где пахло дымом и отчаянием, Драко Малфой смотрел на чёрную Метку на руке и думал о ней.
Он тоже прошептал в темноту:
— Береги себя.
Они были по разные стороны. Но в эту минуту — одинаково одиноки.
