Сосед(ка)

«Твоё имя давно стало другим

Глаза навсегда потеряли свой цвет»

___________________________

Первое марта выдалось на редкость солнечным, словно природа издевалась над моим состоянием. Ярко-голубое небо, звонкая капель за окном — всё кричало о начале новой жизни, но я чувствовала только опустошение. Бабушка с утра испекла мой любимый пирог, и по квартире разносился приятный запах яблок. Мишка, виновато пряча глаза после нашей вчерашней ссоры, быстро сунул мне в руку новую заколку с блестящими камнями, буркнул: «С днюхой, Юль..», — и поспешил скрыться. Я сидела в своей комнате, смотрела на то самое платье, висящее на дверце шкафа, и понимала — я никогда его больше не надену. Оно стало памятником той ночи, когда всё окончательно сломалось. Весь день я ждала. Сама не знала чего — звонка, стука или просто какого-то знака, что он жив. Когда солнце начало садиться, окрашивая кухню в оранжевые тона, в дверь постучали. Это был тихий, неуверенный стук костяшек — так стучит тот, кто знает, что ему здесь не рады... Я вылетела в прихожую и распахнула дверь, даже не спросив «кто». На лестничной клетке, в тени, стояла фигура. Валера ссутулился, будто стал меньше ростом. Выглядел как голодранец: без своей привычной кожанки, в какой-то растянутой серой водолазке под заношенной чужой курткой. Лицо... на нем не осталось живого места. Один глаз заплыл гематомой, губа разбита, на скуле красовался огромный пластырь, под которым проступала кровь. Но страшнее всего были его глаза. В них больше не было ни наглости, ни той звериной "борзости", которая пугала меня на кухне. Только пустота. В руках он сжимал помятую коробку конфет «Птичье молоко». — С днюхой, Юлька... — его голос был совсем осевшим. Он протянул мне коробку, и я заметила, что его руки мелко дрожали. — Прости меня... За всё. За то, что притащил эту грязь в твой дом... И за то, что ты это всё видела. Я не хотел, чтобы ты меня таким запомнила. Я смотрела на эти конфеты, на его разбитые руки, которые я сама бинтовала пару дней назад, и чувствовала, как внутри что-то окончательно, с треском рухнуло. Весь этот накопленный за неделю ужас, удушливая рутина, ледяные слова брата, вечный страх за Мишку — всё это вдруг накатило огромной волной. Ноги сделались ватными. Наплевав на всё и всех, я сделала шаг вперед и уткнулась лицом ему в грудь. Слёзы неконтролируемо полились из глаз. Я скатилась по стене подъезда, содрогаясь от душащих рыданий. Я плакала так, как не плакала никогда в жизни. Плакала от жалости к нему, от страха за брата, от бессилия перед всем происходящим. Валера опешил. Коробка конфет едва не выскочила из его рук, но он успел поставить её на обувную полку неподалеку и неуверенно опустился на корточки рядом со мной. — Юль... ты чего? Юлька, ну ты чего, Юленька... — в его голосе впервые прорезалась какая-то испуганная, растерянная нежность. Его большие, изуродованные руки легли мне на плечи. Он притянул меня к себе, прижимая мою голову к своему плечу. Его пальцы почти невесомо коснулись моих волос, поглаживая их. — Не плачь, слышишь? Не надо, — тихо шептал он мне в макушку, пока я сжимала пальцами его кофту, умываясь слезами на его груди. — Всё уже закончилось. Больше Универсам к тебе не сунется. Никто тебя не тронет, клянусь. Тише-тише... А я цеплялась за него как за спасательный круг, понимая, что в этот самый момент, среди осколков нашей разрушенной жизни, мне впервые за всю неделю не было страшно. Нам обоим было ужасно горько, но теперь мы были в этом кошмаре вдвоём. — Заходи, — я кое-как вытерла слёзы ладонью и поднялась с пола, потянув его за собой за рукав кофты. — Мишки нет. Заходи, Валер. Он помялся на пороге, нерешительно переступая с ноги на ногу в своих заплеванных кроссовках, но всё-таки закрыл за собой дверь. Забрал с полки коробку конфет и поплёлся за мной на кухню. На кухне всё ещё пахло яблочным пирогом. Валера сел на ту же самую табуретку. Куртка висела на нём мешком, а из дыры на рукаве водолазки торчала нитка. Куда только делась вся его былая спесь... Я на автомате достала аптечку. Снова этот знакомый пузырёк со спиртом, вата, бинты. Руки уже не тряслись, включился какой-то профессиональный цинизм, которому нас учили в училище. — Снимай куртку, — тихо сказала я, подходя ближе. Когда я коснулась ваткой его рассечённой скулы, Валера даже не поморщился. Только глаза прикрыл, хрипло дыша. — Сильно побили? — спросила я, аккуратно промакивая кровь возле уха. — Да нормально, — глухо отозвался он, не открывая глаз. — Бывало и хуже. Зато теперь свободный. Теперь я для них никто. Миша... Он тоже руку приложил. Ему положено было, иначе бы его самого... ну, ты понимаешь. Я замерла с ваткой в руке. Сердце болезненно сжалось. Мой брат бил его. Человека, с которым они ещё три дня назад стояли спина к спине. — Я не злюсь на него, Юль, — Валера открыл глаза и посмотрел на меня снизу вверх. Здоровый глаз смотрел с такой тоской, что мне снова захотелось разрыдаться. — Всё правильно. Я их подставил. Из-за Машки... Дурак был. Я ведь, Юль, её уже и не любил толком последние дни. Ходил как чумной, понимал, что всё это фальшь какая-то, искра эта дурацкая погасла. Тянул просто, потому что у пацанов так принято — если девчонка твоя, то до конца. А оно вон как вышло... Он усмехнулся, но тут же зашипел от боли, когда я сильнее прижала вату к ране. — Извини, — прошептала я. — Да ладно... Мне этот замес на крыльце, знаешь, даже трезвость какую-то вернул... Когда этот ублюдок начал ржать и орать, что я бедолага, у меня в голове будто перемкнуло. Я ведь не за Машку дрался, а за себя. За то, что меня лицом в грязь ткнули. А когда бил его, в голове только одна мысль крутилась: «Зачем я здесь? Почему вообще не ушёл раньше?». Я молча наклеила чистый пластырь ему на скулу и села на соседнюю табуретку. Между нами на столе лежала та самая помятая коробка конфет. Валера неуверенно пододвинул её ко мне ближе. — Открой. Ты же любишь сладкое, я помню. На фантиках всякую чушь тебе писал... Ха-ха-ха... Я открыла коробку. Конфеты лежали ровными рядами, пахли шоколадом. Настоящий дефицит по нынешним временам. Где он их только достал, побитый и отшитый, без копейки в кармане? Протянула одну ему. Валера посмотрел на неё, потом на мои пальцы. Его рука, забинтованная грязным бинтом, мелко дрожала, когда он забирал у меня конфету. Наши пальцы на секунду соприкоснулись — его были ледяными, а мои всё ещё горели. — Спасибо, Юлька, — тихо сказал он, и на его разбитых губах появилась слабая, совсем детская улыбка. — Ты единственная, кто от меня не отвернулся. — Куда же ты теперь, Валер? — я посмотрела в окно. За стеклом в свете жёлтого фонаря кружились мелкие весенние снежинки. Весна началась, но тепла от неё ждать не приходилось. — Не знаю. Из города надо уезжать. Здесь мне жизни не дадут, сама понимаешь. Любая скорлупа теперь считает своим долгом мне в спину плюнуть. Соберу вещички и двину к дядьке в Волжск, наверное. Я смотрела на него — сломленного, избитого, потерявшего всё, но впервые за долгое время по-настоящему живого и честного со мной. И в этот момент я поняла, что не отпущу его одного. Что бы там ни говорил Мишка, какие бы законы ни царили на этих проклятых улицах, мне было плевать. — Ты пока у меня посиди, — твёрдо сказала я, накрывая его холодную ладонь своей. — Мишка поздно вернётся. Отлежишься немного, чаю попьёшь. А дальше... дальше что-нибудь придумаем. Валера ничего не ответил. Он только сильнее сжал мои пальцы, и в его взгляде впервые за весь этот вечер мелькнул едва заметный лучик надежды.