Put your hand in my hand and we'll stand

И вот оно накрывает. Не сразу, не резкой волной, а постепенно — как тучки на небе, когда ты ещё не знаешь, что через час промокнешь до нитки. Сначала Шарль чувствовал только запах озона в воздухе. Он мотался в Маранелло на тесты, снимался в роликах для соцсетей, а ближе к ночи, выжатый до последней капли, заваливался в тёплую постель, пока Лео выискивал удобный уголок рядом с его подушкой. Мысли были забиты работой, и это даже хорошо — они не оставляли места для других, более опасных размышлений. Те просто не могли прорваться сквозь плотный график. Потом начались первые капли. Шарль проводил время с семьёй, и Лоренцо как-то за ужином объявил, что они с Шарлоттой ждут девочку. Все зашумели, зазвенели бокалы, а Шарль на секунду выпал из разговора и представил, каково это — окружить себя не просто любимым человеком, но и общим будущим. Может быть, купить дом, а не квартиру, ухаживать за газоном — не лично, конечно, он бы нанял садовника, но это был бы его газон. И его второй половинки. Мысль была мимолётной, но она оставила после себя лёгкое послевкусие тоски. А потом начался ливень. Потому что дел больше не было, а Макса было много. Артур восхищался его звёздами на Нюрбургринге — что-то про то, как Макс прошёл отрезок северной петли за какое-то немыслимое время. Фред, рассуждая о будущем команды, между делом заметил: «Ферстаппен в этом сезоне показывает, что можно выжать из машины максимум даже без преимущества в мощности, нам стоит к этому присмотреться». А ещё был инстаграм — посты, разборы, прогнозы. Твиттер — там мусолили каждое слово Макса, как будто это было откровение, а не обычное «машина стала лучше, посмотрим, что будет дальше». Макс. Макс. Макс. Он был везде. А Шарль был один в своей квартире. Мокрый от этого ливня по имени Макс Ферстаппен. И тишина вокруг стояла такая, что хотелось кричать. Он открыл их переписку. Экран телефона светился в темноте гостиной, высвечивая последние сообщения — Шарль спрашивал в каком номере остановился Макс. Палец завис над экраном. Мозг ещё подавал сигналы: «стой, остановись, ты пожалеешь». Но Шарль его уже не особо слушал, ему было жизненно необходимо написать Максу — не потому что он соскучился (ладно, возможно, немного), а потому что Макс его раздражал. И он хотел, чтобы Макс знал, что он его раздражает. Да, не совсем логично, но и Шарль не сказал бы, что руководствовался сейчас логикой и вот этой всей фигнёй под названием «здравый смысл». Через минуту он уже написал: когда ты улетаешь? И сидел, смотрел на это сообщение. Оно выглядело глупо. Ответ пришёл быстро — Макс, видимо, тоже держал телефон в руке: а? Шарль цокнул. И это все? Он выключил телефон и отложил его на тумбочку. Теперь было два варианта: сделать вид, что ничего не было — забыть, удалить сообщение, никогда не возвращаться к этому разговору, либо продолжить. Продолжать не хотелось. Его уже отпустило, тот острый импульс схлынул, и дышать стало чуть легче. Он даже почти убедил себя, что всё в порядке. Телефон пиликнул. А это значило, что Макс теперь не успокоится. Он никогда не успокаивался, если чувствовал, что за первым сообщением что-то стоит. Шарль выдохнул с достоинством, насколько это вообще возможно, когда ты лежишь в темноте с колотящимся сердцем из-за одного дурацкого «а?», и включил телефон. Лео забрался выше и устроился на коленях, уставившись в телефон. Маленькая мордочка, подсвеченная только экраном, — зрелище немного пугающее, если честно. Два горящих глаза в темноте, как у какого-то лесного духа, который пришёл посмотреть, чем это тут занимается его человек в час ночи. Надо бы включить свет, но Шарль не двигался. Было что-то нереальное в этой переписке в темноте — будто мира за пределами гостиной не существует, будто он может делать всё, что захочет, и никто об этом не узнает и не осудит. Кроме Макса, конечно. Но Макс и так всегда был его личным исключением из правил. На Нюрбургринг, — коротко ответил Шарль и принялся грызть заусенец в ожидании. Телефон пиликнул почти сразу: Через два дня. Хочешь зайти? Шарль пару раз моргнул, изучая сообщение. Хотел бы он зайти к Максу? Да, определённо. С тем же энтузиазмом, с каким входят в клетку ко льву: страшно, но страшно любопытно. Сердце уже отбивало стук где-то в горле, а Лео недовольно переступал лапками, почувствовав что-то неладное. Но если он придёт к Максу, это будет означать, что их договорённость не имеет смысла. Что они снова совершают одно и то же преступление против здравого смысла — по обоюдному согласию, без смягчающих обстоятельств. Это будет значить, что Майами не был случайностью, и им просто нравится нарушать собственные правила. Но ведь Макса это не беспокоило. Макс написал «хочешь зайти?», как будто спрашивал «будешь кофе?». И если Шарль позволит себе тоже это спокойствие, ненадолго, только на этот маленький перерыв между гонками, только пока сезон не набрал обороты и мир не следит за каждым их шагом... А через неделю они вернутся к гонкам, к взаимному уважению и нейтралитету. Приходи ты. Он написал это быстрее, чем успел передумать. И, кажется, это сообщение далось ему проще, чем он был готов признать. Палец нажал «отправить» без дрожи, без паузы, без внутреннего монолога на три абзаца. Может, он просто устал сопротивляться. Может, ливень по имени Макс Ферстаппен всё-таки затопил последний работающий датчик в его мозгу. Буду через 15 минут. Шарль выдохнул и откинулся на подушку. Лео наконец спрыгнул с колен, видимо, решил, что его человек окончательно спятил и наблюдать за этим дальше не имеет смысла. Где-то в тишине квартиры тикали часы. Пятнадцать минут. За пятнадцать минут можно успеть включить свет, принять душ, сделать вид, что ты не сидел в темноте как подросток перед первым свиданием. Можно успеть испугаться. Можно успеть пожалеть. Шарль не успел ничего. Просто сидел и смотрел на экран. Начинает казаться, что это самые долгие пятнадцать минут в его жизни — длиннее, чем последний круг в Монако, чем ожидание штрафа после финиша. Шарль смотрит на часы, потом на дверь, потом снова на часы. Макс живёт буквально в ста метрах от него. Сто метров. Шарль знает точное расстояние, потому что однажды зачем-то замерил его шагами — сто двенадцать, если идти через внутренний двор, сто сорок, если обходить через лобби. Ни один из этих маршрутов не занимает пятнадцать минут. Наверняка это его план. Маленькая голландская месть за то, что Шарль написал первым — и значит, проиграл в их негласном соревновании «кто дольше продержится». Макс, скорее всего, уже стоит за дверью, прислонившись плечом о косяк, смотрит на часы и ждёт ровно четырнадцать минут тридцать секунд, чтобы позвонить в самый последний момент. Чтобы вывести Шарля из себя. Чтобы тот открыл дверь уже взвинченный, готовый сорваться — и улыбнется своей дурацкой улыбкой. И ведь работает. Шарль уже тысячу раз успел пожалеть — о сообщении, о том, что вообще взял телефон в руки, о том, что когда-то, полгода назад, согласился на этот дурацкий переезд. Квартира в том же доме, где живёт Макс, тогда казалась отличной идеей. Перспектива проводить больше времени вместе, не бояться, что их случайно сфотографируют, пока кто-то крадётся в чужой отель поздно ночью. Можно зайти без предупреждения, остаться до утра, и ни одна камера не зафиксирует, как Шарль Леклер покидает номер Макса Ферстаппена в шесть утра. Тогда это казалось хорошей идеей. Сейчас — самой идиотской затеей в его жизни. Наконец раздаётся звонок в дверь. Шарль почти уверен, что у Макса есть ключи. Больше того — он точно знает, что у Макса есть ключи, потому что сам дал их ему еще осенью, после очередного примирения, в порыве чувств, о котором потом жалел примерно так же сильно, как сейчас. Макс ни разу ими не воспользовался, то ли из уважения к границам, то ли потому, что ему нравился этот ритуал: стоять под дверью и ждать, пока Шарль откроет. Как будто каждый раз спрашивать разрешения войти заново. Шарль подходит к двери, а Лео провожает его взглядом с дивана —осуждающим, как ему кажется, хотя, возможно, собаке просто лень двигаться. И Макс выглядит... чертовски хорошо. С этим даже его собственная совесть, кажется, согласна — сидит где-то в углу, кивает и выдаёт индульгенцию на предательство всех принципов разом. «Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.» — всё, что крутится в кудрявой голове Шарля, пока он стоит в дверях и смотрит. На Максе дурацкая футболка, с выцветшим принтом, которую Шарль сто раз грозился выкинуть, но в которой Макс почему-то выглядит лучше, чем в любой дизайнерской вещи. Волосы без геля, мягкие, падают на лоб. Они могут быть цивилизованными людьми. Могут сесть на диван, включить FIFA, обсуждать грядущий Гран-при, или фильм, или что угодно, что не подразумевает прикосновений, или... Шарль просто поцелует его. Он припадает к этим пухлым губам, и затаскивает в квартиру. Ладонь ложится на затылок, притягивает ближе, пока между ними не остаётся воздуха. Соседям не нужен очередной инфаркт и повод для сплетен, хотя, кажется, они обмусолили уже всё, что можно. Он затаскивает Макса внутрь и захлопывает дверь. — Я... я думал, ты позвал меня на пасту. Голос Макса тихий, усмехающийся. Как он успел выбраться из поцелуя? Шарль даже не заметил, когда их губы разъединились. Но Макс уже стоит, прижатый спиной к двери, грудь вздымается, а глаза блестят. — Заткнись, Макс. Шарль выдыхает это без злости, и снова припадает к губам, на этот раз глубже. Спина Макса с глухим стуком бьётся о дверь. Где-то на задворках разума, в той части сознания, которая ещё не до конца утонула в этом поцелуе, Шарль думает: он это заслужил. За то, что заставил ждать пятнадцать минут. За то, что написал «а?» вместо нормального ответа. Да, Шарль — жестокий человек. Ничего не поделать. Но также, Шарль знал, что дьявол существует. Он бисексуален, носит выцветшие футболки с дурацкими принтами, имеет голубые глаза, пухлые губы и родинку на верхней, чёртовой, просто чёртовой , губе. В общем, Шарль знал, что дьявол — это Макс. И прямо сейчас этот дьявол просовывает холодные руки под его тонкую футболку, ведёт ладонями по рёбрам вверх, к лопаткам, и притягивает ближе, пытаясь растворить последние остатки сознания. И Шарль, как послушный ягнёнок, принесённый в жертву, сделает всё, что тот попросит. Он и не заметил, в какой момент они оторвались от двери, кажется, Макс просто подтолкнул его бёдрами, и они поплыли куда-то в сторону спальни. Макс знает эту квартиру как свою, он ведёт Шарля спиной вперёд, не глядя, огибая кресло по памяти, и его язык не останавливается — скользит по нёбу, стараясь погладить и лишить кислорода. Шарль стонет ему прямо в рот, тихо, сдавленно, как будто извиняясь за то, что вообще издаёт звуки. Но Макс в ответ только мычит что-то одобрительное, и его ладони спускаются ниже, на поясницу, забираются под резинку домашних штанов, проходятся по выступающим косточкам таза. Шарль ластится. Это стыдное слово, он понимает, но другого нет — он трётся о Макса всем телом, прижимается бёдрами, чувствует, как его возбуждение упирается в бедро, и это так хорошо, так чертовски знакомо, что он почти готов кончить прямо сейчас, не снимая штанов. Макс чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы глянуть в глаза, и в этом взгляде столько голода, что Шарль забывает, как дышать. Потом снова поцелуй — мокрый, глубокий, с привкусом мяты и соли, и снова движение, и вот они уже в коридоре, почти у спальни. — Мне нужно в душ, — бормочет Макс прямо в поцелуй, не отрываясь. Губы скользят по губам, слова смазываются, превращаются в тёплое дыхание. — И ты идешь со мной. Шарль фыркает ему в рот. Конечно, придурок, даже не удосужился сходить в душ перед тем, как прийти к нему. За пятнадцать минут можно было успеть, между прочим. Можно было помыться и одеться по-человечески, а не в эту дурацкую футболку. Они заходят в ванную вместе. Это тесно, неудобно и абсолютно неправильно — и именно поэтому Шарль не хочет, чтобы это заканчивалось. Макс тянется к крану, включает воду, и пар начинает заполнять комнату, оседая на зеркале и кафеле. Шарль стоит, прислонившись к дверному косяку, и смотрит, как Макс стягивает футболку через голову — тем же движением, что и всегда, и думает, что, наверное, он всё-таки не против быть послушным ягнёнком. Его взгляд скользит по ключицам, спускается к груди, на секунду задерживается на сосках, и уходит ниже, по дорожке темных волос, исчезающей за поясом штанов. — Ты похудел, — озвучивает он мысль, которую даже не собирался произносить вслух. Макс тем временем тянет руки к футболке Шарля и почти в одно движение стягивает её через голову. Ткань задевает уши, волосы трещат, но Шарлю плевать, потому что Макс уже прижимается ближе и торопливо, будто боится не успеть, выдыхает: — Изголодался по твоей любви. А потом смеется, сам же не выдерживает собственной пафосной фразы, и Шарль тоже смеётся. Невозможно не смеяться, когда Макс выдаёт такое с абсолютно серьёзным лицом, а через секунду сам понимает, насколько это прозвучало. — Придурок, — говорит Шарль, но вкладывает в это слово примерно столько же яда, сколько в комплимент, и прикасается обнажённой грудью к груди Макса. — Да ладно, довольно смешно, — отвечает Макс, всё ещё улыбаясь, и резко опускается вниз. Шарль не успевает ничего сказать — Макс уже стягивает с него штаны одним движением, и они падают к щиколоткам. А потом Макс проводит своим широким языком по всей длине — от основания до головки, и Шарль забывает, как дышать. Член уже ужасно твёрдый, почти болезненно чувствительный, и этот влажный, горячий мазок выбивает из лёгких весь воздух. — Чёрт... — выдыхает Шарль. — Сделай так ещё раз. Так бы, наверное, всё и было, если бы он написал сообщение. Если бы позволил себе узнать, где сейчас Макс, чем занят, думает ли о нём — хоть изредка, хоть краем сознания, между заездами в симуляторе и ужином с друзьями. Наверное, нет. Вряд ли Макс Ферстаппен каждую свободную минуту думает о Шарле Леклере. Но если бы Шарль написал — Макс бы ответил. Быстро, коротко, и через пятнадцать минут стоял бы в дверях с этой своей дурацкой ухмылкой. Он примчался бы через внутренний двор, сто двенадцать шагов, и Шарль даже не успел бы додумать, правильно ли поступил. Лео тычет длинным носом в его ладонь, напоминая, что хозяин тут не один, что есть живое существо, которому тоже нужна ласка и которое не обязано ждать, пока Шарль разберётся в своих чувствах. Шарль машинально чешет Лео за ухом, и тот благодарно жмурится. Яркий экран телефона всё ещё светится. Переписка никуда не делась — те же скупые сообщения, то же приглашение, которое он так и не отправил. Экран гаснет на пару секунд, потом снова загорается — теперь там просто время, дата и уведомление о каком-то письме, которое подождёт до утра. Возможность провести этот вечер иначе всё ещё висит в воздухе, как запах озона перед ливнем. Не факт, что было бы лучше, просто иначе. Шарль думает: будь он на трассе, он бы решился на рискованный манёвр, не раздумывая, потому что на кону победа, а он всегда гнался за победой, даже когда это было неразумно. Но он не на трассе. Он в своей гостиной, которая медленно погружается в темноту. А через секунду комнату снова заливает светом экран. Он пишет быстро, почти не глядя на клавиатуру, как будто за ним гонится маньяк и нужно сообщить полиции своё местоположение, пока не перерезали горло. Палец жмёт «отправить» раньше, чем мозг успевает дать отбой. Удачи тебе в выходные Шарль буравит сообщение взглядом, оно обычное, ни к чему не обязывающее, такое мог бы написать кто угодно кому угодно. Не стоило. Или стоило? Это ведь просто дружеское сообщение. Просто вежливость... Он не успевает ускакать в привычный водоворот терзаний — туда, где уже приготовлены все аргументы «за» и «против», разложены по полочкам сожаления и страхи, потому что телефон пиликает почти мгновенно. Спасибо, малыш Шарль шумно выдыхает через нос, а губы сами расползаются в дурацкую улыбку, которую он не может контролировать и, честно говоря, не хочет. Щёки начинают пылать — он чувствует, как к ним приливает тепло, как будто он только что опрокинул бокал красного или пробежал лестничный пролёт. Стыдоба. Ему должно быть стыдно — за это дурацкое сообщение, за эту реакцию, за то, как быстро он растаял от одного слова. Но стыдно не было. Может, только тепло на душе. — Пойдём, Лео, покормим тебя. Шарль встаёт с дивана, и такса тут же срывается с места, энергично виляя хвостом, чуть не сметая с журнального столика пульт. Экран телефона на подушке снова загорается и показывает одно-единственное новое сообщение: Хочешь прийти? А потом сообщение исчезает.