A Wild and Beautiful Thing

—⊱ Х Ё Н Д Ж И Н ⊰— —⊱≼≽⊰— Хёнджин отрывает губы от Феликса — это действие разрывает его, словно бумагу, и это больно. — Подожди, — говорит Хёнджин, и ему приходится выдавливать это слово сквозь губы. Он не хочет ждать. Он не хочет останавливаться. Но дело не в желании. И никогда не было. Дыхание Феликса тяжелое, когда он смотрит на Хёнджина. — Мы не можем… Феликс качает головой.  — Не говори так. Мы можем быть осторожны, — пытается Феликс, и уже не в первый раз с тех пор, как Хёнджин знает Феликса, он поражается его храбрости. Иногда ему кажется, что Феликс ничего не боится. Хёнджин медленно проводит рукой вверх по спине Феликса, останавливаясь на его шее. Он хочет прикасаться больше, но не делает этого. Вместо этого он просто держится, потому что знает: для этого ему понадобятся силы. — Мы не можем подвергать группу риску, — говорит Хёнджин, зная, что это лишь одна из многих его причин. На самом деле их гораздо больше, чем три. Эта, возможно, даже не самая насущная, но она та, которая будет важнее всего для Феликса. Он так сильно любит их всех, и они так усердно боролись, чтобы оказаться там, где они сейчас. Феликс не захочет ставить это под угрозу. — И как я могу просто отпустить тебя сейчас? — спрашивает Феликс. Его пальцы обхватывают затылок Хёнджина, зарываясь в его волосы, словно он не выносит самой мысли об этом. — Вместе на счет «три»? — шутит Хёнджин, и Феликс смеётся, но смех переходит в рыдание. — Не шути, — говорит он, наклоняясь вперёд, словно собираясь снова поцеловать Хёнджина, но замирает в дюйме от его губ. Достаточно близко, чтобы Хёнджин почувствовал сладкий аромат его дыхания. Это напоминает ему, что он только что пробовал его на вкус. Он пробовал Феликса на вкус, и это было прекрасно. И вот Феликс всё ещё сидит у Хёнджина на коленях, его губы красные от поцелуев, и эти губы так близко, что Хёнджину едва нужно пошевелиться, чтобы снова их ощутить. Эта мысль пьянит, и сердцебиение Хёнджина учащается. Одна из рук Феликса разжимается и вместо этого ложится прямо на сердце Хёнджина. Словно он может чувствовать, куда направляются мысли Хёнджина, и знает, как его тело на них отреагирует. — Твоё сердце бьётся очень быстро. — Ты очень близко, — говорит Хёнджин в свою защиту. — Прости. Хочешь, я... Феликс двигается, словно действительно собирается слезть с колен Хёнджина. Хёнджин понимает, что ещё не готов отпустить. Его руки сжимаются вокруг Феликса, удерживая его на месте. — Не сейчас. Просто… ещё немного? — говорит Хёнджин. Феликс устраивается рядом с ним, его голова на плече Хёнджина. Они сидят так долго. Пока холод не начинает пробираться под кожу там, где они не соприкасаются. Хёнджин смотрит на запятнанную луну в небе и вдыхает Феликса с каждым своим вздохом. Кроваво-красная луна теперь выглядит иначе. Пятна напоминают Хёнджину скорее о предупреждении. Предупреждении, которое он должен был послушать. Потому что отсюда для них нет пути. Хёнджин знает, как любит его сердце. Не порциями, не щепотками, не маленькими дозами. Оно любит целиком и полностью. Для него любовь подобна огню, а он — мотылёк, готовый умереть ради этого тепла. Но Феликс не такой, и Хёнджин не хочет превращаться в шрам. — Пойдём, Ликс, — тихо шепчет он на ухо Феликсу. — Становится холодно. Нам нужно спускаться вниз. Хёнджин позволяет Феликсу подержаться ещё немного, прежде чем высвобождается, и оба парня поднимаются на нетвёрдые ноги. Хёнджин собирает свои художественные принадлежности и убирает их обратно в коробку, где они хранятся. Он убирает всё обратно под брезент, когда другой голос застаёт их врасплох. — Так вы оба здесь. Хёнджин и Феликс оборачиваются и видят Сынмина на лестнице, который смотрит на них, склонив голову набок, чёлка падает ему на глаза. И Феликс, и Хёнджин задерживают дыхание, ожидая, что Сынмин прокомментирует то, что они оба здесь, или пошутит, как он всегда делает со всеми. Может быть, он даже видел их — сидящих на земле и держащихся друг за друга так, будто ничто в мире не может их разлучить. Это не первый раз, когда Сынмин приходит забирать Хёнджина. Тот иногда поднимается на крышу порисовать и насладиться тишиной и легко забывает о времени. Хёнджин молча молится, чтобы Сынмин подумал, что дело только в этом. Что в этот раз нет ничего необычного. Хотя, конечно, есть. Это стоит прямо рядом с ним. Феликс. С его припухшими от поцелуев губами и растрёпанными волосами. Но:  — Ли Ноу-хён говорит, что пора спать, — только и говорит Сынмин, прежде чем спускается обратно и исчезает из виду. Хёнджин и Феликс быстро следуют за ним, и все они по одному залезают обратно через окно. Хёнджин последний и вздрагивает, когда видит Минхо, стоящего прямо здесь и ждущего их. — Забрал их, — говорит Сынмин, залезая в свою кровать. Минхо закрывает за Хёнджином окно.  — Спасибо, Минни-а, — говорит Минхо. Как только голова Сынмина касается подушки, его дыхание ровнеется за секунды. Должно быть, Минхо разбудил его, потому что сам не смог забраться на крышу. Это редкое явление — когда Минхо боится чего-то до такой степени, что признаёт это. Взгляд Феликса скользит по Хёнджину, словно он не знает, что теперь делать. Хёнджин тоже не знает. — Спокойной ночи, Ёнбок-а, — говорит Минхо, и оба — и Хёнджин, и Феликс — благодарны, потому что это заставляет их двигаться. Феликс опускает голову и бормочет «спокойной ночи» в ответ. Он исчезает из комнаты, и Хёнджин не смотрит, обернулся ли тот. Он слишком боится, что если посмотрит, то не сможет отпустить. Хёнджин смотрит на Минхо, когда тот залезает на свою кровать. Он чувствует, что должен что-то сказать. Дать какое-то объяснение. — Умойся, Хёнджин-а, — говорит Минхо, прежде чем Хёнджин успевает что-либо сказать. — Завтра начинается камбэк. Поэтому Хёнджин делает то, что говорит Минхо. Он быстро проходит свой вечерний ритуал, переодевается в пижаму и залезает в кровать. Хёнджин ставит будильник на самый громкий, самый раздражающий звук. Только так он может проснуться вовремя. — Ты готов? — спрашивает затем Минхо, и Хёнджин слегка вздрагивает. Он не знал, что Минхо ещё не спит. Он понимает, что тот спрашивает не только о том, готов ли Хёнджин к каммбэку, но готов ли ко всему этому. И почему-то Хёнджин благодарен, что Минхо задал именно этот вопрос. Не о том, зачем Феликс был с ним на крыше или что они делали. Вместо этого он даёт мыслям Хёнджина фокус, когда те начали блуждать. Фокус на том, что не менее важно и насущно. — Не знаю, — честно говорит он. — Ёнбок поможет тебе, — легко говорит Минхо. Будто это простой факт, что Феликс будет рядом. — Мы все поможем. Ты не один, Хёнджинни. Сердце Хёнджина переполняется любовью и благодарностью к Минхо за эти слова, а также ко всей группе, потому что Хёнджин знает, что это правда. Они все прикроют его. Феликс тоже. — Спасибо, хён, — бормочет Хёнджин в подушку. —⊱≼≽⊰— Следующий день наступает, и график камбэка изнурителен. Но это неспроста. У них нет времени останавливаться и слишком много думать, как и ни у кого другого. Это водоворот интервью и выступлений. Заглавный трек в первый же день показывает результаты лучше ожидаемых, и все они чувствуют этот подъём успеха. Хёнджин буквально прилипает к Феликсу, как только находит для этого предлог. Он знает, что, вероятно, перебарщивает, слишком очевиден. Но он всё ещё под кайфом от воспоминания об их поцелуе. Хотя знает, что они не могут повторить это, он жаждет близости Феликса, словно не может насытиться. После одного из интервью Чан отводит Хёнджина в сторону, прежде чем они уходят. — Эй, ты в порядке? — спрашивает он, и Хёнджин пытается сосредоточиться на Чане, но его взгляд то и дело возвращается к Феликсу через всю комнату, который смеётся с Чанбином. Ему не терпится подойти туда. Чан щёлкает пальцами прямо перед лицом Хёнджина. — Эй? Ты в порядке? — Да, — Хёнджин закусывает нижнюю губу и кивает. — Нормально. — Что-то случилось между тобой и Феликсом? — спрашивает Чан, и Хёнджин чувствует трепет в животе, когда его разум наполняется воспоминаниями о Феликсе. — Нет, а что? — говорит он. — Ты перегибаешь палку, парень, — говорит Чан, и Хёнджин наконец может сосредоточиться на Чане. Взгляд Чана тяжело лежит на нём, полный беспокойства. Хёнджин сразу чувствует вину. Он никогда не хотел быть причиной для беспокойства Чана. У того и так достаточно проблем. — Извини, — говорит он. — Всё в порядке. Я просто не хочу, чтобы у тебя были проблемы, так что сбавь обороты на пару делений, хорошо? Хёнджин кивает. Он знает, что Чан прав. Он знает это, даже когда идёт через комнату к Феликсу и Чанбину. Он знает это, когда обнимает Феликса за плечи и притягивает к себе, словно желая сказать, что тот его, даже когда это не так и никогда не может быть. Он знает это, когда встречает вопросительный взгляд Чанбина, словно он бесстрашный, хотя в глубине души никогда не был так напуган. — Непростые вопросы, да? — говорит Чанбин, переводя взгляд между Феликсом и Хёнджином. Хёнджин смеётся.  — Думаю, теперь тебе придётся показать свой пресс, — указывает он Чанбину, которому задали вопрос о том, когда стэй увидят это. — Тогда мне нужно больше тренироваться, — говорит Чанбин и сгибает руку. Его мышцы становятся всё внушительнее с каждым днём. И усердие, которое для этого требуется, — определённо одна из многих вещей, которыми Хёнджин восхищается в Чанбине. Затем Феликс выскальзывает из-под руки Хёнджина. Хёнджин сразу чувствует потерю. Словно чего-то не хватает, когда он не держит Феликса. Он смотрит ему вслед, пытаясь вспомнить, говорил ли Феликс, куда идёт. Прежде чем он понимает, что делает, он бормочет Чанбину какое-то дурацкое оправдание и выходит из комнаты следом за Феликсом. Он оказывается в коридоре, через который, он почти уверен, они проходили, чтобы попасть в студию, но он не уверен. Он видит, как Феликс заходит в какую-то дверь и исчезает из виду. Он спешит по коридору, пока не видит табличку «Туалет». Он останавливается. Что он делает? Феликс, наверное, сказал, что идёт туда. Хёнджин проводит пальцами по своим тёмным волосам. Он сходит с ума. Он поворачивается, глядя назад, откуда пришёл. Но ему неловко возвращаться так скоро. Словно признать, что он последовал за Феликсом не думая. Просто потому, что явно не может быть вдали от него. Чан прав. Ему нужно успокоиться. Часть его хочет подождать Феликса. Та часть, которую он не должен слушать. Он знает, что только усложняет им обоим, веду себя так. Ему нужно послушать Чана. Сбавить обороты. Он принимает решение и уходит. На сегодня у них больше нет расписания. Персоналу это не понравится, но он может добраться до дома сам. Обрести столь необходимое расстояние. — Хёнджин-а? Чёрт. Это тот самый голос. Это Феликс, и Хёнджин уже разворачивается. Феликс стоит в двери туалета и смотрит на него с вопросом в глазах. Он стоит там со своими длинными светлыми волосами, которые смотрятся на нём лучше, чем — честно — справедливою по отношению к кому-либо. — Куда ты идёшь? — спрашивает Феликс, когда становится ясно, что Хёнджин ничего не говорит. Хёнджин двигается. Притягиваемый пламенем, хотя знает, что оно обожжёт. У него хватает здравомыслия затащить Феликса обратно в туалет, прежде чем закрыть дверь и прижать Феликса к ней. Он целует его задолго до того, как его мозг осознаёт, что он вообще двигался. Хёнджин не уверен, вздох, который он слышит у Феликса, — от удивления или от чего-то ещё. Он пытается действовать медленно. Честно, он пытается совсем остановиться. Но затем он чувствует пальцы Феликса у себя на затылке, и тот не отталкивает его. Он притягивает его ближе. Что-то отпускает в груди Хёнджина, и он целует Феликса по-настоящему. Больше не вопрос, а требование. Требование, чтобы Феликс ответил на эту дикую, прекрасную штуку в груди Хёнджина, которая заставляет всё его тело оживать. Его язык погружается в рот Феликса, и он исследует каждый его дюйм. Нуждаясь не просто попробовать на вкус и узнать, каков Феликс на ощупь, но и оставить какой-то след. Даже если он будет невидимым. След памяти, которую он никогда не забудет. Пальцы Хёнджина путаются в наращенных волосах Феликса. Мгновение назад он восхищался их видом, а теперь чувствует, что они только мешают. Вместо этого его пальцы находят путь под куртку Феликса. Между его штанами и рубашкой виднеется полоска кожи, и Хёнджин дрожит, когда его пальцы касаются её. Он хочет большего. Прикасаться больше. Но он не уверен, что достаточно смел. Пока Феликс не прижимается своим телом к его рукам, словно хочет, чтобы Хёнджин прикасался к нему. Словно он тот, кто хочет большего. Руки Хёнджина проскальзывают под рубашку Феликса, и голова Феликса откидывается назад, ударяясь о дверь. Хёнджин проводит руками по прессу Феликса и вокруг его спины, его мозг пытается осознать, что он делает. Что Феликс позволяет ему делать. Голова Феликса всё ещё откинута, глаза закрыты, и взгляд Хёнджина скользит вниз по его шее. Тогда Хёнджин даже не пытается сопротивляться. Сначала его губы приникают к челюсти Феликса. Медленно он двигается вниз, очень стараясь не оставлять долговременных следов. Удивляясь тому, что у него ещё хватает ума об этом думать. Его язык высовывается и облизывает место за ухом Феликса. То самое место, которое, он знает, заставит его дрожать. Он обнаружил это случайно давным-давно. Они просто сидели, свернувшись калачиком, на диване в общежитии и смотрели фильм. Хёнджин тогда просто держал Феликса, потому что ему нравилось. Он никогда не придавал этому значения. Феликс был просто гибким и удобным, и он раньше тёрся головой о Хёнджина, как кошка. Хёнджин попытался просто подтолкнуть его в ответ, когда его нос коснулся шеи Феликса. Прямо того места, и Феликс вздрогнул. Хёнджин мог поклясться, что он вздрогнул всем телом, до самых кончиков пальцев ног. Это было завораживающе. В следующий раз Хёнджин сделал это гораздо позже, но реакция была той же. Это вызвало у него почти восторг. Мысль, что он знает о Феликсе секрет, которого никто не знает. Из губ Феликса сейчас вырывается стон, немного удивлённый, будто он сам его не ожидал. Хёнджин же был почти уверен, что не успокоился бы, пока не добился бы этого. Пока не вырвал бы из него этот стон. Феликс вцепляется в плечи Хёнджина, пытаясь удержаться на ногах, и где-то в глубине сознания Хёнджин понимает, что им нужно прекратить это. Сейчас. Пока баланс не нарушен и они не могут вернуться назад. Когда он последовал за Феликсом, он не собирался делать это. Он прижимает руку к двери, рядом с головой Феликса, пытаясь перестать прикасаться к нему.  — Извини, — говорит он. — Дай мне минуту. Я не могу думать. — А ты думаешь, я могу? — говорит Феликс. Они оба тяжело дышат, пытаясь прийти в себя. — Ты сказал, что мы не можем этого делать. — Я знаю. Мне не следовало этого делать. Прости. — Почему ты это сделал? Хёнджин слышит нотку надежды в голосе Феликса и мысленно проклинает себя за то, что был так бездумен. За то, что дал надежду и отнял её. Это было жестоко. Он был жесток, сделав это, зная, что из этого ничего не выйдет. Он отталкивается. Он проводит дрожащими пальцами по волосам, пытаясь придумать объяснение тому, что сделал. Что-то, кроме того, что он эгоистичен и хочет слишком многого. Что-то, что не заставит Феликса ненавидеть его. — Джинни? Хёнджин поднимает взгляд на звук своего имени, его глаза ловят лицо Феликса. На мгновение он пойман в ловушку его красоты. В острых чертах и в том, как его губы слегка припухли, а макияж размазался. Сегодня они скрыли его веснушки, и Хёнджину хочется протянуть руку и стереть тональный крем, чтобы увидеть их. Нанести на карту и запомнить их. Почему он не запомнил их? Он рисовал их достаточно раз. Он должен знать каждую из них в совершенстве. Несмотря на его внешность, Хёнджин думает, что Феликс, возможно, самый красивый человек, которого он когда-либо знал, просто из-за того, кто он есть. Доброта его сердца пленила Хёнджина задолго до того, как это сделало что-то ещё, и Хёнджин уже не может вспомнить время, когда он не чувствовал необходимости защищать его. Когда это переросло во что-то большее, он на самом деле не знает. Возможно, это всегда было там, а возможно, время, проведённое вдали, заставило его осознать это. В конце концов, это не имеет значения, потому что того, чего он хочет от Феликса, он не может иметь. Ничто не длится вечно, когда ты такой молодой. Это сияет ярко и быстро сгорает. Так и должно быть. Рационально Хёнджин это знает. Так мы учимся. Тот факт, что сердце Хёнджина не умеет этого, не означает, что сердце Феликса тоже не умеет. Феликс заслуживает испытать все виды любви. Каждую разновидность под солнцем. Он не должен привязываться к первой любви, когда может испытать их все, прежде чем дойдёт до той последней, которая останется. У него должны быть увлечения, которые приносят удовольствие, о которых он сможет вспоминать с нежностью, и глубокие связи, которые изменят его сердце навсегда и научат его всему, чему может научить только любовь. Хёнджин никогда не хотел бы лишать его всего этого, и Хёнджин не выживет, если действительно позволит себе любить Феликса так, как хочет, а затем потеряет его. Тогда он станет не приятным воспоминанием и не уроком — Хёнджин станет шрамом. — Эй, эй. — Феликс выпрямляется и тянется, перехватывая дрожащую руку Хёнджина, и Хёнджин переживает, что Феликс может видеть болезненный ход его мыслей на его лице. — Всё в порядке. Взгляд Хёнджина падает, и он не может заставить себя снова встретиться с глазами Феликса.  — Не будь добр ко мне, когда я этого не заслуживаю, Ёнбокки, — говорит он, потому что Феликс всегда такой. Он утешает, когда должен бы ругать, и держится, когда должен отпустить. Но Феликс не слушает. Он делает шаг ближе, и внезапно его кончики пальцев скользят по щеке Хёнджина, словно он вытирает слёзы, хотя Хёнджин уверен, что ни одна слеза не упала. И Феликс такой добрый, его прикосновение такое нежное, что Хёнджин боится, что это заставит его развалиться на части у его ног. Он отворачивается, пытаясь сбежать. Сбежать от доброты Феликса, потому что если Феликс недостаточно мудр, чтобы знать, что не нужно её давать, то Хёнджин должен убедиться, что тот не тратит её на него понапрасну. — Прости, — говорит Феликс, и Хёнджин почти смеётся над абсурдностью этого. Смеётся, потому что Феликс извиняется, когда это Хёнджин причиняет боль им обоим. У Хёнджина мелькает мысль, что, возможно, это уже не важно. Возможно, уже слишком поздно, и Феликс в итоге разобьёт ему сердце, что бы он ни делал. И если бы на кону было только сердце Хёнджина, его бы это, возможно, не волновало. Любить Феликса, возможно, стоит того, чтобы разрушить себя. Но Феликс слишком хороший и слишком любящий, чтобы для него было неважно, если кто-то, о ком он заботится, будет страдать. Он не может сделать это с Феликсом. Тот не должен нести чужую боль. Тем более боль Хёнджина. Хёнджин отстраняется, словно расстояние поможет, и он видит боль на лице Феликса и понимает, что Феликс думает, будто Хёнджин пытается сбежать от него, а не от себя. Ему отчаянно хочется стереть эту боль. Успокоить, утешить, позаботиться, но он не делает этого. Потому что ему нужно создать дистанцию. Ясно, что Хёнджин хочет слишком многого и слишком слаб, чтобы сопротивляться. И поэтому он не уверяет Феликса, что, конечно, хочет его, нуждается в нём так сильно, что мысль о том, чтобы не иметь его, грозит задушить его. — Тебе следует вернуться к остальным, — говорит Хёнджин. Он каким-то образом заставляет свои ноги двигаться и проходит мимо Феликса в дверь. Он идёт по коридору, туда же, куда направлялся раньше, пока один лишь голос Феликса не остановил его. — А как же ты? — слышит Хёнджин позади себя голос Феликса. Он говорит себе не рисковать, не оборачиваться, не останавливаться и не оглядываться. Но всё равно делает. Он оборачивается, продолжая идти задом наперёд, и пьёт взглядом вид Феликса, стоящего и смотрящего на него. Этого красивого мальчика, без которого Хёнджин не знает, как жить. — Скажи им, что я вернусь сам, — говорит Хёнджин, прежде чем ему как-то удаётся развернуться и уйти, оставляя Феликса позади. Когда он выходит на улицу, идёт дождь, но ему всё равно, он даже рад ему. Так никто не увидит слёз. Потому что сейчас Хёнджин действительно плачет. Он позволяет слезам течь там, где раньше так старался их сдерживать. Они текут по его лицу, пока он идёт домой под дождём. Он не торопится. Убеждаясь, что не осталось ни одной слезинки, прежде чем зайти в здание и подняться по лестнице в общежитие. Он открывает дверь и видит горы коробок, готовых к вывозу в новые общежития. Их нужно было вывезти ещё до начала камбэка, но по какой-то причине задержали. Хёнджин не может вспомнить, почему. Чонин и Джисон на диване смотрят что-то по телевизору. Всех, наверное, развезли по домам, так что они приехали уже некоторое время назад. Минхо кричит из кухни, спрашивая, как они хотят кимчи. Джисон и Чонин оба поднимают взгляд. Они не отвечают Минхо, вместо этого уставившись на Хёнджина, промокшего насквозь. Минхо выходит из кухни с кухонным ножом в руке, когда никто не отвечает. Он тоже останавливается и смотрит на Хёнджина. Но ему требуется всего секунда, чтобы что-то сказать. — Ты ходил купаться, Хёнджин-а? — спрашивает он. — На улице дождь, хён, — только и может придумать Хёнджин. — Ты ел? — спрашивает Минхо. — Не голоден. Хёнджин снимает обувь и спешит прочь от их вопрошающих взглядов и обеспокоенных глаз. Он заходит в их комнату и видит Сынмина внутри, упаковывающего последние вещи. Хёнджин немного переживал из-за того, что их разделят в два общежития, когда они жили вместе так долго, но сейчас он никогда так сильно не хотел иметь собственную комнату. Он не встречается взглядом с Сынмином, торопливо переодеваясь в сухую одежду. Ему следовало бы принять душ, но он не может найти воли. Он садится на свою кровать и сворачивается в углу, обхватив колени руками, пытаясь согреться. Он чувствует, что Сынмин смотрит на него, но не поворачивается. — Я вижу, что ты не в порядке, — говорит Сынмин, его голос мягче, чем Хёнджин когда-либо слышал, когда тот не поёт. — Но могу ли я что-то сделать? Хёнджин качает головой, не поднимая взгляда.  — Думаю, уже слишком поздно, — говорит он. — Феликс тоже так сказал. При этих словах взгляд Хёнджина взлетает вверх, и он видит, как Сынмин смотрит на него. Взгляд Сынмина мягкий, в то время как Хёнджин знает, что его собственные глаза дикие и полны беспокойства. Он хочет спросить о Феликсе, но не знает, что сказать. — Он был расстроен, когда вернулся, — говорит Сынмин. — Чан с ним. Хёнджин кивает. Чан с ним. Это хорошо. Значит, о нём хорошо заботятся. — Что случилось? — спрашивает Сынмин, и Хёнджин осмеливается взглянуть на него. Сынмин никогда не был из тех участников, которые ищут других, когда у них проблемы. Хёнджин думает, что это в основном потому, что Сынмин такой собранный или цельный. Будто все они спотыкаются, пытаясь понять, кто они и как вписаться, в то время как Сынмин, кажется, всегда уже знал. Хёнджин не знает, есть ли у него что предложить Сынмину, и поэтому иногда не решается обременять его своими проблемами, если не может дать что-то взамен. Но глядя на Сынмина сейчас, когда тот садится на пол, готовый и желающий выслушать любой беспорядок в сердце Хёнджина, он думает, что Сынмин мог бы стать идеальным человеком для разговора, и чувствует себя глупо, что не сделал этого раньше. — Я думаю... — начинает Хёнджин, но останавливается. Может ли он сказать это? Может ли произнести это вслух? То, что растёт в его сердце и угрожает поглотить его. — Я думаю... — снова пытается он. — ...я люблю Ёнбокки. Сынмин смотрит на него своими большими тёмными глазами. На его лице нет удивления. Нет аха от осознания последствий, и Хёнджин на мгновение думает, что Сынмин не понял, что он сказал. В конце концов, они все любят друг друга и не стесняются это говорить. — Я имею в виду... — начинает Хёнджин, думая, что ему нужно пояснить разницу. — Я знаю, что ты имеешь в виду, — уверяет Сынмин. — Ты не выглядишь удивлённым, — замечает Хёнджин. — Что ж, ты не такой очевидный, как те двое, но изощренным тебя тоже не назовёшь. Хёнджин кивает. Сынмин уже знал. Возможно, он знал даже раньше, чем сам Хёнджин. — Я не знаю, что делать, — говорит Хёнджин, и он слышит безнадёжность в своём голосе, потому что выхода нет. Для них — с той жизнью, которую они ведут. Скандал разрушит их всех, а неизбежный разрыв может разорвать всю группу. Это разорвёт Хёнджина на части, и он не уверен, что сможет оправиться. — Ты говорил с Феликсом об этом? — спрашивает Сынмин, и Хёнджин качает головой. Не совсем. Не нормально. Он даже не уверен, как разговаривать с Феликсом, не желая расцеловать его в данный момент. — Бессмысленно, — говорит Хёнджин. — Почему? — Сынмин выглядит удивлённым впервые с начала этого разговора. — Всё равно ничего не выйдет, — говорит Хёнджин. — Слишком многое поставлено на карту. — Значит, ты не думаешь, что оно того стоит? — спрашивает Сынмин, и он звучит не обвиняюще, а скорее любопытно, будто хочет понять ход мыслей Хёнджина. — Оно не стоит того, чтобы он пострадал, — говорит Хёнджин. — Это не Феликсу решать? Хёнджин качает головой. Он понимает, что говорит Сынмин, и это имело бы смысл, если бы Феликс не был тем человеком, которым он является. Потому что Феликс храбрый. Достаточно храбрый, чтобы рискнуть, если бы захотел. Он не будет думать о последствиях, если всё обернётся плохо. Не поймёт цену. — Если Феликс думает, что оно того стоит, это его выбор. Ты не должен решать за него. — А ты? — спрашивает Хёнджин. — Ты думаешь, стоит рисковать нашим будущим? Всеми нами? Сынмин пожимает плечами.  — У нас же получается с Хан-а и Минхо-хёном. — Это не одно и то же, — говорит Хёнджин. — Нет? Почему нет? — Это говорит Минхо. Он стоит в дверях с миской еды в руке. Взгляд Хёнджина перескакивает на него, и он почти огрызается. Потому что, конечно, это другое, и Минхо должен это знать. Но Хёнджин не хочет рисковать, обижая кого-то ещё, кто заботится о нём. На сегодня с него достаточно. — Потому что вы двое будете неразлучны, пока не станете старыми и морщинистыми, — говорит он вместо этого. — Мы все это знаем. Вы даже умрёте, вероятно, в один день. — Минхо подходит и ставит миску на пол рядом с кроватью Хёнджина. — Я сказал, что не голоден, — замечает Хёнджин. — Чем это отличается от вас с Ёнбокки? Я вижу, как ты смотришь на него, Хёнджин-а, — мягко говорит Минхо, выпрямляясь. Он не комментирует то, что Хёнджин не голоден. Он принёс еду, поэтому Хёнджин должен съесть её в любом случае. — У нас с Ликсом ничего не выйдет, — говорит Хёнджин. — Я даже этого не хочу. Затем Хёнджин слышит вздох. Он не уверен, узнаёт ли этот ритм или это так громко, как ему кажется, но он поднимает взгляд и видит, что там стоит Феликс. Его глаза широки и стеклянны, когда он смотрит на него. Хёнджин никогда не видел, чтобы Феликс так на него смотрел, и это что-то ломает в нём. Хёнджин беззвучно шепчет его имя, и Феликс разворачивается и бежит. Хёнджин выскакивает из кровати так быстро, что опрокидывает миску на полу, и ему всё равно. Он мчится за Феликсом. Сначала он думает, что Феликс пойдёт и спрячется в своей комнате. Это то, что сделал бы Хёнджин. Но это Феликс, и он не любит быть один. Хёнджин следует за ним в общую комнату, где Джисон и Чонин всё ещё на диване едят еду, приготовленную Минхо. Они поднимают взгляд, и Джисон выглядит комично с набитыми, круглыми щеками и широкими удивлёнными глазами. — Феликс, — пытается Хёнджин, игнорируя двоих на диване. Феликс разворачивается к нему, и его глаза полны слёз. Всё, о чём может думать Хёнджин, — это его вина. Он сделал это, и это причиняет ему физическую боль. — Прости, — говорит Хёнджин, и это звучит жалко, но он не знает, что ещё сказать. — За что? — бросает ему Феликс. — За то, что я тебе недостаточно нравлюсь? — Нет, не в этом. Я... Ты знаешь, я... — Хёнджин запинается на словах, потому что не знает, как сказать их Феликсу. На любом языке. Он смотрит на Джисона и Чонина на диване, как будто они могут помочь ему. Но Джисон просто смотрит на них и выглядит так, будто забыл, как жевать и глотать. Чонин, с другой стороны, смотрит в свою пустую миску, словно в ней содержатся все ответы вселенной. — Если бы мы сделали это, — начинает Хёнджин, поворачиваясь обратно к Феликсу, и он знает, что остальные теперь тоже здесь. Он чувствует присутствие других участников, и часть его хочет попросить их уйти, но другая часть чувствует себя утешённой — как будто, возможно, хоть кто-то из них поймает его, если он упадёт. — Если мы что-то начнём, это не продлится долго, — говорит он Феликсу. — Я нравлюсь тебе ровно настолько, чтобы переспать, и не более? Ты это говоришь? — Феликс сердито вытирает слёзы, но они продолжают течь. Хёнджину так сильно хочется протянуть руку и вытереть их самому. Он их причина. Он должен это исправить. Но он не знает как. Как он может сделать эту боль слабее? Феликс ждёт, чтобы Хёнджин ответил, но Хёнджин не может найти ни одного слова, которое могло бы сделать лучше. — Конечно, он не это говорит. — это голос Чана, который присоединяется к ним, стоя в коридоре с Минхо, Сынмином и Чанбином. Чанбин выглядит так, будто только что вышел из душа, с полотенцем на плечах, чтобы мокрые волосы не капали на рубашку. Феликс поворачивается к Чану.  — Откуда ты знаешь? — говорит он. Феликс, кажется, не против, что все теперь стали частью этого разговора, но Хёнджин — человек замкнутый, и хотя он знает, что всегда может найти поддержку у своих участников, это становится для него слишком. — Потому что я знаю тебя, — говорит Чан. — Обоих вас. Я знаю, что вы всегда будете осторожны друг с другом. — он переводит устойчивый взгляд на Хёнджина, и Хёнджину трудно его встретить. — Хорошо? Взгляд Чана призывает Хёнджина говорить. Сказать хоть что-нибудь. Чан любит их всех, но в этот момент Хёнджин боится, что если дело дойдёт до этого, его защита Феликса возобладает, и Хёнджин останется один. Поэтому он ничего не может сказать. Он не может солгать и сказать Феликсу, что он прав. Что нет смысла рисковать их дружбой ради интрижки. Не сейчас, когда Чан смотрит на него с таким доверием в глазах. Доверяя Хёнджину не причинять боль Феликсу. Веря, что Хёнджин — тот человек, которым Чан думает, что знает его. И он не может сказать правду. Что он любит Феликса. Что, возможно, он уже любит его так сильно, что разрушит себя из-за него, хочет он того или нет. Ни то, ни другое не остановит слёз Феликса. Ни один ответ не пощадит их. Поэтому Хёнджин ничего не говорит. Он просто стоит и смотрит на Чана, пока не слышит всхлип Феликса, и его взгляд неумолимо поворачивается к нему. Он не выносит этого, думает он, глядя на Феликса. Он красив, даже когда плачет. С его большими, широкими глазами и веснушками, которые почему-то выделяются больше. Но это та красота, которая причиняет боль. Которая врезается в сердце Хёнджина. Как цветок в вазе, который завянет быстрее, потому что его срезали, или как искусно сделанный клинок, знающий, для чего он создан. Хёнджин качает головой.  — Прости, Ёнбок-а. Я не могу. — Не можешь что? Не можешь любить меня?! — бросает ему Феликс, и Хёнджин удивляется, как он может быть таким безрассудным. Разве он не знает, что они могут сломать друг друга, если не будут осторожны? — Я... я... — заикается Хёнджин. — Ликси. — удивительно, но это Чонин тянется и берёт Феликса за руку. Он ни на кого не смотрит, но держит Феликса, и Хёнджин видит, как пальцы Феликса сжимаются вокруг пальцев Чонина. Затем Хёнджин спотыкается. Ему кажется, что их макнэ не только держит Феликса, чтобы поддержать его, но и удерживает, давая Хёнджину шанс убежать. Так он и делает. Он натыкается на кого-то. Он думает, что это может быть Чанбин, потому что на секунду его нос наполняется свежим ароматом его геля для душа. Он бормочет «прости» и повторяет это слово снова и снова, пока проходит мимо всех и возвращается в спальню. Он видит, что еда, которую он, как знает, пролил, когда бросился за Феликсом, исчезла. Должно быть, Минхо уже всё убрал, и это почему-то иррационально расстраивает его. Будто если бы он просто оставил её там, то по крайней мере Хёнджину было бы чем заняться. На что сосредоточиться, кроме ощущения разбитого сердца. —⊱≼≽⊰—