A Wild and Beautiful Thing

—⊱ Ф Е Л И К С ⊰— —⊱≼≽⊰— В ту ночь Феликс спит на кровати Сынмина, окружённый всеми запасенными плюшевыми игрушками, которые они смогли найти. Он не сворачивается калачиком рядом с Сынмином, как обычно, но Сынмин держит его за руку и не отпускает всю ночь. Утром Чонин приходит к Сынмину, и они оба помогают Феликсу встать с кровати, оставляя его в ванной, чтобы он принял душ и умылся. Приятно смыть с себя грязь. Это не смывает неуверенность и тяжёлую боль в груди, но помогает чувствовать, что он сможет прожить этот день. Переодевшись, он находит остальных на кухне. Минхо приготовил завтрак, а Сынмин и Чонин уже сидят за столом. Феликс садится, и Минхо ставит перед ним яйца и хлеб. — Спасибо, хён, — говорит Феликс совершенно искренне. Он не очень голоден, но знает, что нужно поесть. Минхо тоже садится, намазывая масло на кусок хлеба.  — Чан-хён написал, — говорит он. — Хёнджин-а сегодня не придет. Ты тоже можешь не ходить, если не хочешь. Взгляд Феликса мгновенно поднимается.  — Не придет? — Нет, — подтверждает Минхо с набитым ртом. — Его освободили на сегодня. — То есть он будет в общежитии, совсем один? — эта мысль заставляет внутренности Феликса скрутиться. Это кажется не очень хорошей идеей. Феликс не хотел бы быть один сегодня. Но он знает, что Хёнджин другой. Он любит одиночество. — Чанбин побудет с ним до обеда, а потом Йена сменит его. Взгляд Феликса обращается к Чонину. Он выглядит немного виноватым, будто каким-то образом предаёт Феликса, хотя Феликс никогда бы так не подумал. Мысль о том, что Чонин будет рядом, утешает. — Хорошо, — быстро говорит Феликс. — Это хорошо. — это и правда хорошо, что Чонин будет там. Он всегда делает Хёнджина счастливым. — Я не думаю... Ему, вероятно, не следует быть одному. — Чонин улыбается Феликсу из-за еды. — Чанни-хён говорил, всё ли с ним в порядке? — спрашивает Феликс у Минхо. Изображение Хёнджина на полу, слёзы текут по его лицу, когда он кричит Феликсу, чтобы тот отошёл от него, — въелось в сетчатку Феликса. Словно плёнка перед глазами, накладывающаяся на всё остальное. Феликс думал, что даёт Хёнджину то, чего тот хочет. Снимает давление. Даёт им перезагрузку. Шанс начать всё сначала и быть друзьями. Но случилось не это, и Феликс не уверен, что сделал не так. Он знает, что сделал что-то. Что это его вина. Он запаниковал, так отчаянно желая удержать Хёнджина, что, как он знал, это ослепило его. — Что ты решил? — спрашивает Минхо, начиная убирать со стола. — Я поеду с вами, — говорит Феликс, вставая, чтобы помочь. Работа кажется лучшей идеей, чем оставаться в общежитии. — Лучше занять себя делом. Минхо кивает.  — Хорошо. Машина будет через двадцать минут. —⊱≼≽⊰— Сегодня у них ранняя репетиция танца, и когда Феликс заходит в танцевальную студию следом за Минхо, свет кажется резким и режет глаза. Феликса заставляет подпрыгнуть смех. Громкий и счастливый. Феликс оборачивается и видит Хёнджина, сидящего на полу с Джисоном и Чанбином. Он смеётся над чем-то, что сказал Джисон, запрокинув голову. Хореограф и один из их менеджеров стоят и разговаривают с Чаном, который поднимает взгляд и мягко улыбается Феликсу. Феликс неуверенно улыбается в ответ, но его взгляд снова возвращается к Хёнджину. Глядя на него сейчас, кажется, вчерашнего дня не было. Ему явно не нужен выходной. Пока Феликс смотрит на него, ему начинает казаться, что он всё это вообразил. Слёзы и надломленный голос Хёнджина. Может, это был всего лишь сон. Может, Феликс никогда не приходил к нему. Может, он никогда не чувствовал губ Хёнджина на своей коже, никогда не выкрикивал его имя. Менеджер хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание.  — Сегодня мы отрабатываем сцену, — говорит он. — Сначала пройдём по позициям и хореографии, а позже у вас примерка, хорошо? Все кивают. Чан подходит к Феликсу, и Феликс знает, что будет дальше. Чан захочет узнать, в порядке ли он. Феликс понятия не имеет, что сказать. Он не знает, каким вообще должно быть состояние «в порядке» сейчас. Возможно, он должен улыбаться, как Хёнджин. Он не уверен, что сможет. Не с тем чувством, будто его сердце сжимают в груди. Так сильно, что он боится, оно лопнет, как виноградина, и он истечёт кровью прямо на пол. Но он не может сказать этого Чану в середине камбэка. Когда Хёнджин всего в нескольких метрах, смеётся так, будто ничего не случилось. Чан подходит к нему и отводит на пару шагов в сторону. — Ханни и Бин рассказали мне, что случилось. Ты в порядке? — тихо спрашивает Чан, чтобы никто не подслушал. — Хёнджин выглядит нормально, — говорит Феликс вместо ответа, не в силах оторвать взгляд от Хёнджина. — Поверь мне, это не так. Но, Феликс, как ты? — Нормально, — говорит Феликс, едва осознавая слова Чана. Если Хёнджин в порядке, то и Феликс тоже. Или он может притворяться, пока боль в груди не утихнет. — Ты уверен? Ты знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, да? — Знаю, — говорит Феликс. Он знает, что звучит рассеянно, но он серьёзно. Он знает, что всегда может поговорить с Чаном о чём угодно. Он, вероятно, поговорил бы и об этом, если бы знал, что сказать. Хореограф смотрит на Чана, тот колеблется секунду, прежде чем кивает ему. Давая добро на начало. Все занимают позиции. Феликс рядом с Хёнджином и не может перестать посматривать на него. Тот не смотрит на Феликса и вообще не замечает его присутствия, но выглядит спокойным. Немного взволнованным перед началом, но точно не таким, каким чувствует себя Феликс. Не успевает Феликс понять, что происходит, как их заглавный трек взрывается из динамиков, и хореограф отсчитывает начало. Феликс приходит в себя в рекордные сроки и не опаздывает ни на долю такта, когда они начинают. Преимущества того, что они занимаются этим так долго. Они доходят до части хореографии, где Феликс и Хёнджин должны взяться за руки. Феликс поворачивается, и Хёнджин уже ждёт его. Одна рука у него за спиной, другая протянута к Феликсу. Хёнджин не смотрит на него, и почти высокомерно то, как он просто ожидает, что Феликс возьмёт её. Феликс берёт руку Хёнджина. У него нет выбора. Хотя Хёнджин отводит взгляд, он и не избегает Феликса особенно. Это больше похоже на сосредоточенность, он просто захвачен музыкой, как иногда с ним бывает. Феликс — тот, кто не может перестать смотреть. Он пытается сосредоточиться, но замечает, что становится всё более раздражённым. Если вчерашнее было ничем или просто не случилось — а Феликс уже начинает рассматривать это как реальную возможность, — то почему Хёнджин не смотрит на него? Хоть раз? На четвёртом прогоне Феликс шевелит пальцами в руке Хёнджина. Просто чтобы привлечь его внимание. Рука Хёнджина сжимается вокруг ладони Феликса, и его взгляд вспыхивает в сторону Феликса. Интенсивность в его глазах такова, что Феликс чувствует себя физически отброшенным назад. А затем Хёнджин продолжает, как будто ничего не случилось. Следующий час посвящён отработке позиций на сцене и того, с какой стороны они будут выходить и уходить. Они также продолжают снова и снова повторять движения, пока Феликс не уверен, что будет делать их даже во сне. Большинство делает перерыв, пьют воду и растягивают уставшие мышцы, чтобы избежать травм. Феликс сидит на полу, прислонившись спиной к краю дивана, и пьёт из своей бутылки. Хёнджин стоит в центре танцевального зала. Он повторяет движения. Снова и снова. Его тёмные волосы были собраны, но в основном распустились, постоянно падая ему на глаза, когда он двигается. С раздражением он вытаскивает резинку для волос. Волосы падают на лицо, прежде чем он снова собирает их. На нём одна из тех больших, свободных футболок, в которых он так любит танцевать. Короткие рукава сползают с плеч, и Феликс видит, как вены на его предплечьях вздуваются, когда он завязывает волосы. Кожа блестит от пота, когда он снова начинает двигаться. Он сосредоточен до такой степени, что Феликс уверен: он не замечает никого вокруг. Феликс знает, что смотрит в упор, но не может отвернуться. Феликс — хороший танцор. Он это знает. Его заставляли критически оценивать свои сильные и слабые стороны. Многое в его танцах и манере двигаться получается само собой, и он слишком об этом не задумывается. Остальное — контроль над телом, которому он научился на тхэквондо и который всё ещё даёт о себе знать. Он подозревает, что те ранние годы также добавляют мощи его движениям. То, как он умеет направлять всю свою силу в них. В его танцах также много от Минхо. Дисциплина и точность определённо от Минхо. Но Феликс уверен, что он может тренироваться всю жизнь и никогда не будет двигаться как Хёнджин. Это так по-другому. Хёнджин движется как жидкость. Плавно, без усилий. Когда Хёнджин танцует, никто не может оторвать от него глаз. Если бы Феликс не знал его так хорошо, он бы подумал, что тот родился с этим талантом. Но Феликс знает, что Хёнджин работал над этим. Тренировался усерднее всех. Кроме, возможно, Минхо. Когда он двигается сейчас, даже без музыки Феликс заворожён. То, как одно мгновение это медленно и размеренно — будто Хёнджин движется сквозь воду, — а в следующее — быстро и взрывно. Медленно, затем быстро. Мягко, затем жёстко. Сердце Феликса колотится быстрее, незаметно для него самого. Его дыхание становится чаще, пока он смотрит на Хёнджина, пока не перестаёт видеть танцующего мальчика. Он видит его таким, каким он был прошлой ночью. Вспотевшим, обнажённым и прекрасным. — Ёнбокки! Феликс вздрагивает. Он смотрит на Джисона, который держится за его плечо. По выражению его лица он, должно быть, звал Феликса несколько раз. Феликс не может ничего осознать в этот момент, пытаясь вспомнить, где он и что они делают. Он поворачивает голову и видит, что Хёнджин перестал танцевать. Он стоит посреди тренировочного зала, тяжело дыша от напряжения. Он поднимает взгляд и встречается с Феликсом глазами в зеркале. Его губы расплываются в понимающей улыбке. Словно он точно знает, о чём думает Феликс, и немного подшучивает над ним за это. Феликс чувствует, как кончики ушей краснеют. Шум крови наполняет уши, пока не остаётся ничего, кроме него. Он смотрит на Хёнджина и хочет сделать всё, чтобы стереть эту самодовольную улыбку с его лица. Что-то смелое и глупое, например, подойти туда и поцеловать его. Разум Феликса рисует картины этого. Как эта уверенная улыбка дрогнула бы, когда Феликс подходит. Как Хёнджин сначала удивился бы, прежде чем ответить на поцелуй. Или не ответил бы, потому что они посреди тренировки, и если Феликс сделает то, о чём думает, всё рухнет, как карточный домик. — Продолжай смотреть на меня так, Ёнбокки, и... — на последнюю часть предложения Хёнджина нужно время, чтобы мозг Феликса осознал. Это не та фраза, которую они используют между собой. Феликс почти уверен, что он не выучил её и в классе. Она была из какой-то дорамы, и кому-то пришлось объяснять её ему, потому что нет идеального английского перевода. По крайней мере, адекватного. Она говорит о конкретных последствиях. Ответных действиях. На каждое давление есть равное противодавление. Хёнджин говорит, что он ответит тем же. Феликс остро осознаёт, что в комнате всё ещё находятся менеджер и хореограф. Они стоят у стены, обсуждая что-то, но не слепы к тому, что происходит в комнате. Их взгляды время от времени скользят по всем, как будто они просто проверяют, всё ли в порядке. Хёнджин всё ещё улыбается. Безрассудно. Словно ему всё равно. Но это не так. Феликс знает это. Хёнджину всегда не всё равно. Иногда слишком. Даже когда притворяется, что нет. Не этим ли он занимался всё утро? Притворялся, что ему всё равно? Феликсу хочется так думать, но он не смеет. Не если он ошибается. Феликс встаёт на ноги, чуть не опрокинув Джисона. — Извини, — извиняется он и спешит выйти из комнаты. Всё, что ему нужно, — это немного расстояния. Мгновение, чтобы перевести дыхание. Чтобы его сердце перестало трепетать всякий раз, когда он смотрит на Хёнджина. Он прислоняется к стене снаружи тренировочной комнаты. Один глубокий вдох. Два. Дверь закрывается не полностью, и Феликс слышит голоса изнутри. Он слышит Чанбина. — Какого чёрта ты творишь? — он звучит сердито. — Что? — Хёнджин. Его голос измождённый, будто он всё ещё запыхался. — Прекрати, — предупреждает Чанбин, и Феликс слышит смех Хёнджина. Это странный смех. Феликс не уверен, что слышал такой от Хёнджина раньше. Он горький. Дверь открывается, и внезапно там стоит Чанбин. Феликс почти разваливается на части при виде его. Потому что Чанбин — это утешение. Место, где Феликсу всегда рады, без вопросов, без требований. Феликс не уверен, что Чанбин видит на его лице в этот момент, но он притягивает его к себе.  — Не обращай на него внимания, — говорит он. — Он ведёт себя как придурок. Пойдём, поедим. Чанбин тянет Феликса за собой, и Феликс хочет идти. Он хочет сесть с Чанбином и не чувствовать осуждения за все плохие решения, которые принял в последнее время. Он хочет, чтобы Чанбин сказал ему, что всё будет хорошо, потому что так всегда и бывает в итоге. Между ними всё всегда хорошо, даже когда они иногда ошибаются. Потому что в глубине души они любят друг друга. Осталось ли это между ним и Хёнджином? Или Феликс сломал и это? Феликс останавливается, увлекая Чанбина за собой.  — Я не очень голоден, хён, — говорит он, думая, что не готов услышать, что это правда. Что, возможно, он так сильно всё испортил с Хёнджином, что в этот раз его не простят. Взгляд Чанбина спокойный и ровный, когда он останавливается на Феликсе.  — Тебе просто нужно поесть, — говорит он. — Тебе не обязательно говорить. — он говорит это так, будто точно знает, что происходит в разбросанной голове Феликса. Он притягивает Феликса к себе, и Феликс прислоняется головой к плечу Чанбина, благодарный своему хёну. За их спинами начинается суматоха, и Феликс поворачивается, чтобы посмотреть через плечо. Все высыпают из тренировочной комнаты, полотенца на плечах, бутылки с водой в руках. Все замолкают, увидев Феликса и Чанбина, всё ещё стоящих там. Хёнджин в центре группы. Чуть выше остальных. Пот стекает по его коже ручейками, несколько тёмных прядей обрамляют лицо. Он такой красивый, что Феликсу хочется ударить его. Хёнджин делает глоток из своей бутылки, затем проходит мимо Феликса и Чанбина без единого слова. — Хёнджин-а! Ты куда? — кричит ему вслед Джисон. Он кружится на месте, продолжая идти. Плавно, почти лениво.  — В душ и за едой, — говорит он. — Примерка в два, — напоминает ему Чан. — Я буду. А вы позаботьтесь о ребёнке. — он усмехается Феликсу, и впервые Феликс чувствует себя глупым, ребячливым за то, что всегда на кого-то опирается. За то, что всегда ищет кого-то из участников, когда расстроен. Словно он слабый, неспособный стоять самостоятельно. Ребёнок, о котором всегда нужно заботиться. Стыд вспыхивает в груди Феликса, и он выпрямляется. Хёнджин уже отвернулся и направился по коридору. Феликс слышит, как Чан подгоняет всех, направляя их в другую сторону — в душевые или в столовую, Феликс не уверен, едва обращает на это внимание. Вместо этого он отстраняется от Чанбина и направляется за Хёнджином. — Ёнбок-а! — кричит ему вслед Чанбин, но Феликс не слушает. Хёнджин исчезает за углом дальше по коридору, и Феликс ускоряет шаг. Коридор впереди пуст, и его кроссовки достаточно мягкие, что они не издают много шума, когда он бежит догонять. Он сворачивает за тот же угол, и в ту же секунду его выхватывают. В мгновение ока он оказывается прижатым к стене, а Хёнджин смотрит на него сверху вниз. — Что ты делаешь? — спрашивает Феликс, глядя в ответ. — Что ты делаешь? — глаза Хёнджина блуждают, когда он говорит это. Сначала они на линии роста волос Феликса, затем блуждают по его лицу, после спускаются по всему телу и возвращаются обратно. Медленно. Преднамеренно. Феликс клянётся, что чувствует это как ласку, и подавляет дрожь, поднимающуюся по позвоночнику. — Что значит «что я делаю»? Взгляд Хёнджина останавливается на глазах Феликса. Одна рука на стене рядом с головой Феликса, другую он поднимает. Медленно. — Ты не можешь так на меня смотреть, когда вокруг люди, Ликси. — Хёнджин берёт Феликса за подбородок, его большой палец медленно трётся о кожу туда-сюда. Прикосновение лёгкое, пробное. Словно он не совсем уверен в этом, но и не может заставить себя остановиться. — Прекрати. — Феликс отталкивает его руку. — Вчера ты не возражал против моих прикосновений. — его тон немного задумчивый, и он наклоняет голову, наблюдая за реакцией Феликса. Феликс смотрит на Хёнджина, когда эти слова достигают его, и чувствует, как они пьяняще проносятся по телу с каждым ударом сердца. Его разум наполняется воспоминаниями об этом. О том, как Хёнджин прикасался к нему. Как он прикасался к нему. Словно он жаждал этого. Словно для них не было другого способа быть. Вместе. Феликс был зол, обижен и растерян той ночью, но когда всё началось, он не пытался сопротивляться. Он отпустил всё. Беспокойство. Постоянное сдерживание. Он прикасался и целовал Хёнджина так, как хотел, и парень позволял ему. Феликс любил его, даже если Хёнджин этого не знал. Но сколько бы слова Хёнджина ни пробуждали воспоминания о желании и быть желанным, даже если не любимым, они также заставляют Феликса злиться. Потому что не похоже, что Хёнджин говорит их, чтобы напомнить Феликсу о том, что у них было что-то хорошее. Если это было именно то, что у них было. А чтобы дразнить его этим. Словно это была просто игра, которую они теперь могут использовать, чтобы подкалывать друг друга. Но игры не заканчиваются слезами. Они не заканчиваются чувством, будто в груди что-то вот-вот треснет. — Я возражал, когда нашёл тебя на полу, — говорит Феликс, зная, что звучит резко. Возможно, даже жестоко — упоминать об этом так. Но он хочет, чтобы Хёнджин остановился. Перестал притворяться, что всё это не имело значения. Потому что, как бы то ни было, они всё ещё друзья, и то, что они делают друг с другом, имеет значение. Тогда Хёнджин отталкивается от стены. Когда он делает это, Феликс видит вспышку той боли. Со вчерашнего дня. Боли, которая, казалось, скручивалась под кожей Хёнджина, словно живое существо, от которого он не мог сбежать. — Точно, — говорит он, и часть его самоуверенности испаряется. Она спадает, как истрепанная вуаль, которая изначально ничего не скрывала. Бравада уходит с ней — вся та надменность, которую Хёнджин откуда-то достаёт, когда он на сцене. Будто он неприкасаемый. Вместо этого он выглядит хрупким. Уязвимым. И Феликс хочет забрать каждое своё слово обратно. — Мне так... — начинает Феликс извиняться. Но затем Хёнджин внезапно возвращается, и Феликс замолкает. Руки Хёнджина по обе стороны от головы Феликса, когда он наклоняется. Феликс изо всех сил пытается выдавить извинение, даже если Хёнджин не хочет его слышать. Но не может. Не тогда, когда Хёнджин смотрит на него так. Феликс снова и снова облизывает губы, но это не помогает. Он не способен произносить слова. Никакие. Они оба делают несколько прерывистых вдохов, глядя друг на друга. — Я поцелую тебя, — говорит Хёнджин, их дыхание смешивается, когда он говорит. Его голос спокойный, ровный, и даже это ощущается для Феликса как ласка. Или обещание её. — Хорошо? — хотя голос Хёнджина спокоен, его глаза немного испуганны. Словно, если Феликс сейчас отвергнет его, он больше никогда не попросит. Он убежит так далеко, что Феликс никогда не сможет его догнать. Несмотря на это, Феликс должен сказать ему нет. Рационально он понимает, что им нужно поговорить о случившемся. Если не ради чего иного, то чтобы попытаться сохранить их дружбу и динамику группы. Чтобы не разрушить всё больше, чем они уже разрушили. Но Феликс не говорит ему нет. Он кивает, и Хёнджин улыбается — кривой, победоносной улыбкой. У Феликса нет времени думать об этом дальше, потому что губы Хёнджина уже на его губах. Это быстро, как те кобры, которых Джисон показывал Феликсу в видеоклипе на YouTube несколько недель назад. Хёнджин захватывает рот Феликса, и его рука уже обвивает его талию. Хёнджин приподнимает его на цыпочки, прижимая Феликса к себе так близко, как только может физически. Хёнджин уговаривает губы Феликса приоткрыться маленькими облизываниями и покусываниями. Феликс не колеблется, и как только ему предоставляется возможность, его язык оказывается во рту Хёнджина. Хёнджин прижимает Феликса обратно к стене, и в тот момент Феликс думает, что Хёнджин может уничтожить его так. И Феликсу было бы сейчас всё равно, если бы он это сделал. — Чёрт. Они оба отстраняются при звуке голоса, который они оба узнают, но сейчас не могут определить. Оба моргают, пытаясь очистить мысли, успокоить порыв достаточно, чтобы осознать, что их окружает. Они оборачиваются и видят Чана и Джисона, стоящих в начале коридора. Джисон откровенно пялится. Чану требуется всего секунда, чтобы вскинуть руки в воздух и отвернуться при виде их. — Не в коридоре! — это что-то между воплем и стоном. Чан топает прочь. — Не в чёртовых коридорах! — в этот раз определённо крик. — Как сложно запереть дверь? Для этого они и нужны! Джисон, однако, всё ещё стоит и смотрит на них так, будто не может поверить или даже понять, что видит. Феликс знает, что он был у Хёнджина прошлой ночью, так что он, должно быть, знает, что случилось. Он почти уверен, что уже вся группа знает. Но, глядя на Джисона, он явно не может осознать это. Затем Чан внезапно возвращается. Целенаправленно он закрывает глаза одной рукой, как родитель, который, возможно, не против, но точно не хочет видеть, как его дети целуются. Другая рука машет в воздухе, пока он не хватает Джисона и не утаскивает его с собой. Прямо перед тем, как они оба исчезают за углом, Джисон дарит Феликсу и Хёнджину потрясающую улыбку и поднятый вверх большой палец. И Хёнджин, и Феликс одновременно разражаются смехом. Это прекрасно. Смеяться с Хёнджином. Одна его рука небрежно лежит на плече Феликса, это легко и весело, и Феликс тоже этого хочет. Он хочет этого так сильно, что у него от этого болит грудь. Он смотрит на Хёнджина, и его лицо сморщилось от смеха. Он такой милый и хихикающий, и Феликс просто хочет быть счастливым так всё время, хотя это невозможно. — Он, вероятно, прав, — признаёт Хёнджин, когда смех медленно затихает. Феликс знает, что Чан прав. Коридор сейчас пуст, но в здании полно персонала, камер и стажёров, и что бы они делали, если бы их увидели не Чан с Джисоном? Эта мысль заставляет волосы на затылке встать дыбом. Разрушение. Вот как Хёнджин это назвал. Одна из его трёх причин. Они бы разрушили всё, к чему так долго шли. — Почему Чан не рассердился на нас сильнее? — вслух удивляется Феликс, глядя на то место, где они с Джисоном исчезли. — Вероятно, это не в первый раз, — замечает Хёнджин, уголки его губ слегка дёргаются от мысли, которая, очевидно, его забавляет. — Он был здесь семь лет. Он, наверное, видел всё. — Да, — соглашается Феликс, вероятно, так и есть. Из груди Феликса снова вырывается смешок. Он сразу же прижимает руку ко рту, чтобы приглушить его. Они были глупцами, делая это в коридоре, и их карьера могла бы закончиться прямо здесь. Им не следует смеяться. Как бы забавно ни выглядели Чан и Джисон. Хёнджин смотрит на Феликса, затем наклоняется и берёт его за руку.  — Пойдём, — говорит он. Хёнджин забирает свои вещи с пола, где он их уронил, и тянет Феликса за собой по коридору. Феликсу кажется, что они дети, играющие в игру и пытающиеся спрятаться от взрослых, которые никогда не поймут, и он чувствует себя глупо от этой мысли. Они толкают дверь, ведущую на одну из лестничных клеток. Хёнджин бежит вверх по ступенькам, и Феликс спешит за ним. — Куда мы идём? — спрашивает Феликс. Хёнджин смотрит на него через плечо.  — Помнишь ту маленькую танцевальную студию на пятом, которую никто не использует? Они поднимаются на два лестничных пролёта. — Да, — признаёт Феликс. Хёнджин толкает дверь и усмехается, глядя на Феликса. Они выходят на пятый этаж. Здесь много записывающих студий и музыкальных комнат, оборудованных инструментами для репетиций. Все двери закрыты. Мало кто ими пользуется, предпочитая комнаты на третьем этаже — более просторные и светлые. Хёнджин ведёт Феликса в комнату в конце коридора. Единственная студия на этом этаже, предназначенная для танцев. Но она маленькая. Слишком маленькая для больших групп. Поэтому её редко используют. Он открывает дверь и заглядывает внутрь. Комната пуста. Хёнджин тянет Феликса за собой, затем закрывает и запирает дверь. Проходит всего секунда, и Хёнджин снова набрасывается на Феликса. Его руки на подбородке Феликса, легко скользят по его коже. Феликс снова попадает в ловушку того, как Хёнджин смотрит на него. Как его глаза широки, темны и полны желания. Словно Феликс — самое желанное создание, которое он когда-либо видел, и если он скоро его не попробует, то упадёт. Хёнджин двигается вперёд, оттесняя Феликса назад, и тот так увлечён Хёнджином, что не замечает стены, пока не врезается в неё. Губы Хёнджина расплываются в ухмылке, хотя его рука каким-то образом успела переместиться на затылок Феликса, чтобы тот не ударился и головой. Хёнджин так близко, что Феликс чувствует его дыхание. Оно пахнет тем цитрусовым энергетическим напитком, который он любит. Феликс гадает, чувствовал ли он его вкус, когда они целовались раньше, и не заметил. Это заставляет его хотеть проверить это прямо сейчас. — О чём ты думаешь, когда смотришь на меня так, Феликс? — спрашивает Хёнджин, и его голос звучит как бормотание. Он наклоняется и проводит губами по челюсти Феликса и по щеке, но без давления. Это шёпот прикосновения. Лёгкий. Дразнящий. — Интересно, будешь ли ты на вкус как цитрус, — говорит Феликс, выплёскивая мысли, прежде чем успевает подумать. Он уверен, что чувствует, как Хёнджин улыбается ему в кожу. — Интересно, — признаёт Хёнджин. — Так ты собираешься это выяснять или мне придётся умолять? — дразнит он. Феликс слегка тянет Хёнджина за волосы, пока тот не выпрямляется и не смотрит на него. Ему немного хочется сказать Хёнджину, что нужно умолять, просто чтобы подразнить в ответ. Но судя по тому, как он смотрит на Феликса, он, вероятно, так и сделает. Это пьянящий поток — чувствовать себя таким желанным. Возможно, это не то, на что Феликс смеет надеяться только глубокой ночью, но это тоже не ничего. Желание Хёнджина — это не ничего. Может, этого достаточно. Или это в конце концов разобьёт Феликсу сердце. Стоит ли иметь Хёнджина так — того, чтобы разбивать сердце? Улыбка Хёнджина становится шире.  — О, так ты этого хочешь? — говорит он, когда Феликс не двигается и не произносит ни слова. Феликс знает, что ему нужно как-то всё это обуздать, пока не поздно. Но большой палец Хёнджина ложится под подбородком Феликса, и тот приподнимает его голову. Он наклоняется над Феликсом, и губы Хёнджина касаются его губ. Всё ещё без давления. Только дыхание, смешивающееся с его дыханием. — Пожалуйста, Феликс, — дразнит Хёнджин. — Позволь мне поцеловать тебя. У Феликса подкашиваются колени, и он опирается в основном на стену, чтобы устоять. Его пальцы играют с волосами на затылке Хёнджина. Он кончиками пальцев касается кожи и чувствует, как Хёнджин дрожит от прикосновения. Он хочет сказать Хёнджину: да. Он тоже более чем готов умолять. Но им нужно поговорить. Феликс сглатывает, пытаясь собраться со словами, но затем язык Хёнджина высовывается и касается губ Феликса. Всё, о чём может думать Феликс: чёрт. Он целует Хёнджина раньше, чем его мозг успевает осознать это, слова потеряны и забыты. Какой-то торжествующий звук вырывается из глубины горла Хёнджина, прежде чем он прижимается своим телом к Феликсу, зажимая его между собой и стеной. Феликс благодарен. Он перестал пытаться стоять на своих ногах. Руки Хёнджина скользят вниз по груди Феликса. Медленно, будто Хёнджин пересчитывает каждое ребро и наслаждается ощущением скользящих по нему пальцев. Он стонет в поцелуй, будто это лучшее, что он знает. Феликс склонен согласиться. Это определённо одно из лучших ощущений, которые он знает. Руки Хёнджина сжимают бёдра Феликса. Он сжимает, и Феликс чувствует, как каждый палец Хёнджина впивается в его кожу. Стон вырывается из глубины горла Феликса. Хёнджин кружит языком вокруг языка Феликса, и поцелуй быстро становится немного неаккуратным. Они сталкиваются зубами и жадно глотают стоны друг друга. Феликс хочет потеряться в этом. В Хёнджине. Чтобы он целовал его и прикасался до тех пор, пока он не забудет собственное имя. Пока не забудет, почему это болит. Почему в груди есть боль, которая не проходит. — Хён, — Феликс изо всех сил пытается выдавить слова между поцелуями. Поцелуями, Хёнджином и всем телом Феликса, которое гудит от желания. Хёнджин задирает рубашку Феликса, и затем Феликс чувствует пальцы Хёнджина на своей голой коже. Каждый контур поглажен, словно пальцы Хёнджина — это кисть. Это так приятно. Прикосновения Хёнджина — они такие невероятно приятные. Феликс чувствует, как румянец разливается по всему телу, будто пальцы Хёнджина распространяют тепло по его коже. Инстинктивно Феликс прижимается к рукам Хёнджина в отчаянной мольбе: пусть он прикасается к нему ещё. — О боже, Феликс. — Хёнджин стонет, зарываясь лицом в изгиб шеи Феликса, его руки блуждают по каждому дюйму тела Феликса, до которого могут дотянуться. Феликс изо всех сил пытается вспомнить, что хотел сказать и почему это было важно. Всё, о чём он может думать, — это Хёнджин и его собственные пальцы в волосах Хёнджина. Раз он может, Феликс проводит руками по прядям. Они шёлковые и гладкие и всё ещё немного влажные после тренировки. Феликс делает глубокий вдох, и запах Хёнджина наполняет его нос и бомбардирует чувства. Он так хорошо пахнет, что пальцы Феликса сжимаются в волосах Хёнджина, инстинктивно пытаясь удержать его там, даже когда ничто не указывает на то, что Хёнджин собирается уходить. Что он вообще куда-то хочет уходить. — Подожди. — Феликс снова пытается. — Хён, нам нужно поговорить о вчерашнем. Хёнджин качает головой, поднимая её. Он смотрит на Феликса, и его глаза немного затуманены.  — Мне нужно, чтобы ты продолжил целовать меня. Но он не ждёт, пока Феликс сделает это. Вместо этого он наклоняется и целует Феликса. Он проводит языком по линии губ Феликса, пока тот не сдаётся и не пускает его внутрь. Как только это происходит, Феликс не может найти в себе желание пожалеть об этом. Он любит, как Хёнджин его целует. Хотя иногда это бывает настойчиво, это не требование сдаться, а требование ответить. Словно ему нужно, чтобы Феликс целовал его так же неистово. Чтобы отпустить ситуацию и жить в этом моменте вместе с ним. Это прекрасно: Феликс думает, что почти может ощутить это на языке Хёнджина. Как сильно ему нравится, когда Феликс это делает. — Хён, мы не можем этого делать. — чудо, что Феликсу удаётся произнести эти слова. Но ему нужно сказать это. Они не могут, потому что они в компании, дверь может быть заперта, но это определённо игра с огнём. Они не могут, потому что не могут просто игнорировать вчерашнее. Феликсу нужно знать, как он может это исправить. Или хотя бы попытаться. — Почему нет? — спрашивает Хёнджин, продолжая целовать Феликса. Абсолютно не заинтересованный в попытке Феликса быть рациональным. — Это же приятно, правда? Да. Так приятно, что Феликс знает: он в одном шаге от того, чтобы перестать заботиться о том, потеряет ли он себя в этом. Его голова настолько заполнена этим. Хёнджином. Руками Хёнджина на его коже и бедрами Хёнджина, вжимающимися в его бёдра. — Д- да, — заикаясь, выдыхает Феликс. Его руки оставляют волосы Хёнджина, и он проводит ими по его плечам. Он проводит ими вниз по телу Хёнджина. Он любит, какое оно стройное и гибкое. Каждый изгиб и впадина подтянуты долгими часами тренировок. Созданы, чтобы дарить ему ту ловкость и точность, которыми Феликс всегда восхищается, глядя на его танцы. Феликс хочет тоже задрать его рубашку, почувствовать гладкость кожи Хёнджина под кончиками пальцев. Проблема в том, что он знает: он не может. Не если хочет остаться в здравом уме. Поэтому вместо этого он проводит руками по груди Хёнджина, чувствуя, как мышцы прыгают под тканью. Феликс позволяет себе это, прежде чем сжимать ткань футболки Хёнджина в кулаках. Это нужно, чтобы остановить себя. Перестать прикасаться. Феликс отрывает своё лицо от лица Хёнджина. От того, что он остановил поцелуй, его тело скулит от страдания, и он рычит от расстройства. Всё, чего он хочет, — это продолжать целовать Хёнджина. Это кажется жизненно важным, словно если он остановится, то не сможет нормально дышать. Но Хёнджин — не воздух, и им нужно поговорить. — Хватит, — говорит Феликс и изо всех сил пытается вложить убеждённость в это слово. Должно быть, у него получается достаточно, потому что Хёнджин останавливается. Он отстраняется от Феликса. — Хватит? — спрашивает он, словно хочет, чтобы Феликс уточнил, что остановить это — вот что он имеет в виду. Что остановка — это то, чего он хочет, когда очевидно, что ни тот, ни другой этого не хотят. Они смотрят друг на друга мгновение, пока Феликс покусывает внутреннюю сторону щеки, пытаясь подобрать лучшие слова для вопроса. Сохранять ровную голову, когда Хёнджин смотрит на него своими невероятно тёмными глазами и красными губами, теперь более пухлыми, потому что мгновение назад Феликс их целовал. — Что случилось? — вот к чему приходит Феликс, и он быстро понимает, что это было слишком общо. Это даёт парню слишком много способов избежать того, о чём, как они оба знают, Феликс спрашивает. — Вчера? — переспрашивает Хёнджин, и Феликс медленно кивает, почему-то уверенный, что Хёнджин не даст ответа. — Если ты забыл, я с удовольствием напомню тебе. — он снова наклоняется, но Феликс удерживает его, его руки всё ещё сжаты в кулаки на груди Хёнджина. — Ты знаешь, я имею в виду то, что было после, — уточняет Феликс. — Я разволновался. Это не повторится. Забудь об этом. — Это я сделал? — спрашивает Феликс, и при воспоминании о Хёнджине на полу слёзы снова пытаются прорваться у него из горла. — Я сделал что-то не так? Я причинил тебе боль? На мгновение взгляд Хёнджина мечется между глазами Феликса. Хёнджина никогда не было трудно читать. Он не контролирует свои выражения. Он всегда показывает на лице, что чувствует. Хорошее или плохое. В этот раз он выглядит удивлённым и немного сбитым с толку. Феликсу труднее понять, почему. Хёнджин прижимает одну руку к стене и отталкивается. Сжимающие пальцы Феликса отпускают рубашку Хёнджина. — Не всё вращается вокруг тебя, Ёнбокки, — говорит Хёнджин. Пренебрежительный тон бьёт Феликса извивающейся болью, потому что Хёнджин выставляет так, будто он, ложась с Феликсом, не имел к нему никакого отношения. Будто всё это было не о нём. Феликс просто оказался рядом. Феликс знал, что вчера подставил своё сердце под удар. Хёнджин ясно дал понять, что всё, что бы они ни делали, будет просто забавой, не более. Но Феликс всё равно думал, что его сердце в какой-то мере в безопасности с Хёнджином, потому что Феликс — его друг. Несмотря на всё, что происходило в последнее время, они всё равно заботятся друг о друге. Хёнджин никогда бы не использовал его. Правда? — Это было не обо мне? — выдыхает Феликс, глядя на Хёнджина, пытаясь понять, боится ли он, что сказанное означает именно то, что он подумал. — Тогда о ком? — спрашивает он. — Ты представлял кого-то другого, а я просто оказался рядом? — Что? — шок наполняет лицо Хёнджина, и в этот раз его так легко читать, что это смешно. — Господи, Феликс. Нет. Как ты можешь так думать? — Тогда что случилось? — Ничего. — Как ты можешь говорить, что это было ничего? — Потому что это не важно. — руки Хёнджина на бёдрах, глаза устремлены в потолок, словно ему тяжело снисходить до Феликса настолько, чтобы ответить. — Для меня это важно! — Феликс повышает голос, хотя бы для того, чтобы привлечь внимание Хёнджина. Его кулак сжимается у сердца — там, где болит. Взгляд Хёнджина мгновенно опускается на Феликса. — Если ты расстроен, для меня это важно, — уточняет он, заставляя свой голос снова стихнуть. — Ты не можешь всё исправить, Феликс, — говорит ему Хёнджин, и взгляд у него немного грустный, почти снисходительный. — Я знаю, но я твой друг и хочу быть рядом с тобой. Тогда Хёнджин возвращается к Феликсу. Он двигается быстро, и Феликс немного удивлён тем, как близко он оказывается, прежде чем останавливается. — Ты хочешь быть рядом со мной, Ликси? — говорит он. — Тогда перестань говорить. Просто поцелуй меня, хорошо? Феликс не знает, видит ли Хёнджин, как он вздрагивает. Если да, то не подаёт вида. Феликс тяжело сглатывает, прежде чем положить руку на щеку Хёнджина. Его сердце грохочет в груди, и всё внутри него кричит ему не делать этого. Что в этот раз будет больно. Но просит Хёнджин, и как Феликс может ему отказать? Феликс наклоняется и целует его. Хёнджин немедленно обнимает его и притягивает к себе. Он наклоняет голову, один раз кружит языком вокруг языка Феликса, а затем проталкивается внутрь его рта. Это отчаянно. Словно он хочет утонуть в Феликсе. Или заглушить что-то. Феликс цепляется за Хёнджина, и всё это время он клянётся, что чувствует, как его сердце раскалывается на кусочки в груди. Оно болит, как трещит при каждом движении языка Хёнджина, при каждом прикосновении его пальцев к пояснице Феликса, где его джемпер задрался. Прежде чем он успевает осознать это, слёзы беззвучно текут по его лицу, и Хёнджину требуется всего секунда, чтобы заметить. Он вырывается от Феликса, вскрикивая от разочарования. — Почему ты плачешь? — чуть ли не кричит Хёнджин. Смущённый и расстроенный, Феликс вытирает слёзы, но падают новые. — Прекрати. — Хёнджин рядом, и, хотя он явно зол, он нежен, когда кончиками пальцев вытирает щёки Феликса. — Перестань плакать, Ликс. — он вытирает новые слёзы, пока Феликс не отталкивает его руки. — Извини. — Неужели? Тебе жаль? Хоть немного? Или я значу для тебя так мало? — Не говори так. — Ты ведёшь себя так, будто это так. — Прекрати. — дыхание Хёнджина прерывистое и неровное. — Ты для меня так много значишь, Феликс, ты... — он замолкает, спотыкаясь. Каждое слово — острый осколок стекла, который зарывается в грудь Феликса, режа и разрывая по пути. — Тогда позволь мне помочь, — просит Феликс. — Ты не можешь помочь. Ты не отвечаешь за то, что я чувствую, — говорит ему Хёнджин, избегая взгляда Феликса. Избегая позволить Феликсу увидеть то, что он так старается держать внутри. — Что ты чувствуешь? — Ничего. — Значит, ты тоже ничего не чувствуешь? — Оставь это, Феликс. — Как я могу оставить это, если я причинил тебе боль? — Ты не причинил мне боль. Я в порядке! — Хёнджин протягивает руки, словно приглашая Феликса посмотреть, убедиться, как хорошо у него всё в порядке. Увидеть, насколько всё это его вообще не касается. — Это просто забава, помнишь? — Перестань это говорить! — бросает в ответ Феликс, не желая верить в беспечность Хёнджина. Хёнджин не беспечный человек. — Ты никогда не бываешь жестоким! — говорит ему Феликс. Хёнджин кружится на месте при этих словах. Его глаза тёмные и свирепые, когда он смотрит на Феликса.  — Я жестокий? — спрашивает он, словно действительно не может понять, почему Феликс так говорит. Хёнджин надвигается. Он наклоняется близко, достаточно близко, чтобы Феликс почувствовал его дыхание на своей щеке.  — Это ты пытаешься вытянуть из меня признания, когда сам сказал, что даже не любишь меня. Так кто же здесь жестокий, Ёнбокки? Кто с кем играет? — Я сказал это только потому, что не хотел потерять тебя! Хёнджин отшатывается.  — Что? — он качает головой, словно пытается осознать сказанное Феликсом. Пытается понять это. — Я не понимаю. Почему ты мог бы потерять меня? — Хёнджин смотрит на Феликса. — Ты хочешь сказать, что нет? — спрашивает Феликс, пытаясь сдержать боль. Держать её в груди, чтобы она не вывалилась наружу и он не сказал бы слишком много. — Ты половину времени едва можешь смотреть на меня, — продолжает он. — Я знаю, что с тех пор, как ты вернулся, я всё делал неправильно. Не надо было просить тебя целовать меня. Это было эгоистично с моей стороны. Я постоянно всё порчу, и мне жаль. — Феликс, — говорит Хёнджин, просто глядя на него, пока тот продолжает нестись. Перечисляя всё, что приходит в голову, что он сделал не так. Расстроился из-за фансервиса. Слишком сильно держал Хёнджина, когда тому нужно было пространство. Попросил поцелуй, который Хёнджин, возможно, никогда не хотел давать. Вчерашнее. Всё это. — Феликс. — Хёнджин теперь ближе, но Феликс слишком захвачен собственными излияниями, чтобы заметить. Хёнджин тянется вперёд, словно не может сдержаться. Феликс чувствует прикосновение пальцев Хёнджина к своей коже, и это почти заставляет его запнуться. Но ему нужно сказать ему. Сказать, как ему жаль всего этого. Хёнджин держит лицо Феликса в своих руках, он такой нежный, что Феликс близок к тому, чтобы развалиться на части в любом случае. Хёнджин прижимается лбом ко лбу Феликса и зажмуривается, словно это он тот, кому больно. Он напевает имя Феликса, и Феликс чувствует это — вибрацию, проходящую через всё тело. Он делает дрожащий вдох, пытаясь сдержать слёзы, запертые в груди. Борьба с ними затрудняет дыхание, но он всё равно продолжает. — Ёнбокки, — мягко говорит Хёнджин и затем делает глубокий вдох, прежде чем начать снова. — Ты не сделал ничего плохого, хорошо? Феликс не уверен, что может ему поверить. В конце концов, он всё делал неправильно. — Ты меня слышишь? — спрашивает Хёнджин, словно мысли Феликса так громки, что он мог их услышать. Хёнджин придвигается немного ближе и приподнимает лицо Феликса. Его прикосновение теперь такое осторожное, что его почти нет. — Ты слышишь меня? Это не твоя вина. — Это я попросил тебя поцеловать меня, — говорит Феликс. — Ты попросил, но поцеловал тебя я, помнишь? — Хёнджин делает осторожный, размеренный вдох. — Я хотел поцеловать тебя. Я хотел тебя. Разве ты не заметил? — Просто недостаточно. — Я не знаю, что ты имеешь в виду, — шепчет Хёнджин. — Как бы ты хотел, чтобы я тебя хотел? Феликс открывает рот, чтобы ответить. Это прямо у него на языке. «Желай меня так же, как я желаю тебя. Люби меня». Но он не может заставить себя сделать это. Вчера он сказал то, что сказал, не просто так. Чтобы снять с плеч Хёнджина бремя того, что Феликс его любит. Чтобы тот не чувствовал себя ответственным. Как теперь он может снова взвалить этот груз? — Поговори со мной, Феликс, — теперь говорит Хёнджин на английском. Его голос такой мягкий, что у Феликса слабеют колени. — Чего ты хочешь от меня? Я дам тебе всё, что смогу. Если ты попросишь, я дам тебе всего себя. Феликс с трудом сглатывает. Его разум наполняется всеми вещами, которые он мог бы попросить и которые, как он знает, Хёнджин дал бы. Он мог бы просить поцелуев и прикосновений и наслаждаться чувством быть желанным, если не любимым. Он мог бы сделать это, но что дальше? Найдёт ли он Хёнджина снова на полу? Борящегося с тем, чтобы держать себя в руках? Или в этот раз сломается сам Феликс? — Я просто не хочу потерять тебя, — говорит Феликс, потому что это лежит в самой основе его существа. Его страх, что он теряет Хёнджина. — Ты никогда не потеряешь меня, — обещает Хёнджин, и его руки всё ещё держат Феликса, и он не отпускает, как будто действительно так думает. Как будто это обещание, которое он будет защищать. — Я... я хочу что-то значить для тебя, — говорит Феликс. Слова хрупкие и неловкие, потому что Феликс не привык просить что-то только для себя. Он хочет значить что-то, но это кажется эгоистичным — просить об этом. Он всё равно осмеливается, надеясь, что этого будет достаточно. Если бы только он мог иметь это. Или, возможно, ему просто нужно услышать это, и он сможет жить с этой ложью. — Даже если это неправда. Скажи всё равно. — его голос грубый и хрупкий, и он не уверен, что слова действительно слетели с губ. — Феликс, — вздыхает Хёнджин, и кажется, что он вздыхает прямо в Феликса, будто он теперь ближе, хотя Феликс уверен, что тот не двигался. Пальцы Хёнджина слегка дрожат, когда он рисует круги у подбородка Феликса, там, где кожа мягкая и бьётся пульс Феликса. — Ты значишь, — говорит Хёнджин на английском, как будто ему важно, чтобы Феликс понял, что он говорит. — Так много. Слишком много. Феликс колеблется, но затем обвивает руками талию Хёнджина, кладя их на подвздошные кости. Не то чтобы держась, но достаточно смелый, чтобы хотя бы протянуть руку. — Не ложь, — добавляет Хёнджин. — Я никогда не вру тебе. Феликс смотрит в глаза Хёнджина. Они тёмные и честные, и Феликс просто не может ему не доверять. Феликс кивает и пытается заставить себя принять слова Хёнджина, потому что видит, как сильно, в этот момент Хёнджин верит в них. Феликс кладёт голову на плечо Хёнджина и крепко обнимает его. Хёнджину требуется секунда, но затем он обнимает Феликса в ответ. Феликс всё ещё чувствует, как слёзы пытаются прорваться наружу. Он не знает, что случилось с Хёнджином вчера и на чём они сейчас. Но все эти вопросы не так сильно стучат в голове Феликса в этот момент. Он позволяет тёплому ощущению слов Хёнджина окутать и утешить себя. Пока он будет цепляться за эту маленькую правду. Хёнджин заботится о нём, и Феликс сделает всё возможное, чтобы не просить большего. Одна рука Хёнджина отпускает Феликса, и он чувствует, как тот тянется за чем-то. Феликс отстраняется как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хёнджин что-то делает со своим телефоном, прежде чем выключить его и убрать обратно в карман. Феликс хочет спросить, но не смеет сегодня просить у Хёнджина больше, чем уже попросил. Он уверен, что и так зашёл слишком далеко. Хёнджин, кажется, собирается отступить, но Феликс ещё не готов отпускать. Он зарывается лицом в плечо Хёнджина и держится крепко. Он немного трётся головой о него, пока не слышит смешок Хёнджина. Он мягкий и нежный, и прошло так много времени с тех пор, как Феликс слышал его таким. Грудь Феликса становится немного легче, и он вздыхает. Они стоят так долго. Просто держась друг за друга, не желая покидать чужое пространство. Пока в дверь не стучат, и Феликс не вздрагивает. — Не волнуйся, — сразу говорит Хёнджин. Но он отпускает Феликса и подходит к двери. Он отпирает и открывает её. Внутрь просовывает голову Чан. Теперь понятно, зачем Хёнджин возился с телефоном. Должно быть, он написал Чану. Чтобы Чан пришёл и позаботился о Феликсе. Феликс кусает губу, вспоминая, как Хёнджин говорил остальным участникам, чтобы позаботились о ребёнке. Позаботились о Феликсе, потому что он слишком слаб, чтобы стоять одному. — Не нужно было писать ему, — говорит Феликс. Он знает, что Хёнджин пытался быть добрым, но это всё равно немного больно. — Я не такой слабый, как вы все, кажется, думаете. Хёнджин стоит к Феликсу спиной, но он видит, как Чан ловит его взгляд и смотрит на него мгновение, прежде чем Хёнджин отворачивается. Хёнджин собирает свои вещи с пола, а Чан заходит в комнату, но ничего не говорит. Пока нет. — Я не думаю, что ты слабый, — говорит Хёнджин, сметая с пола полотенце, ни на кого не глядя. Он опускается на колени у своей спортивной сумки и открывает её. — Нужно быть храбрым, чтобы просить о помощи. — он засовывает вещи внутрь и застёгивает молнию, прежде чем подняться на ноги. Он поворачивается и смотрит на Феликса. Их взгляды встречаются через всю комнату. — Ты один из самых смелых людей, которых я когда-либо встречал. Феликс ничего не говорит. Он просто смотрит на Хёнджина, пока тот не вскидывает спортивную сумку на плечо и не отворачивается. Он уже собирается уходить, когда Чан поднимает руку, и Хёнджин замирает. — Найди остальных, — говорит Чан. Он обращается только к Хёнджину, но Феликс всё равно слышит его шёпот. — Они в столовой. — Хёнджин кивает и проходит мимо него. — Хён? — зовёт Чан. Хёнджин замирает с рукой на дверной ручке. — Держись вместе с остальными. Не будь сейчас один, хорошо? Хёнджин снова кивает, а затем выходит за дверь и исчезает. Чан поворачивается к Феликсу. Он делает осторожный шаг ближе, глядя на него своими мягкими, невероятно добрыми глазами. Он смотрит на него так, как умеет только он, — так, что Феликсу хочется выложить все свои секреты, зная, что с Чаном они в безопасности. Зная, что он найдёт способ всё исправить, даже если Феликс рационально понимает, что он не всегда может это сделать. — Я люблю Хёнджина, — говорит Феликс, потому что это правда, и ему нужно сказать это. Если он не может сказать Хёнджину, ему просто нужно сказать кому-то. Чан замирает. Он засовывает руки в карман своей толстовки и перекатывается на пятках.  — Я знаю, — говорит Чан с мягкой улыбкой. — Он не любит меня в ответ. — Феликс больше не может бороться со слезами, и они текут по его лицу. Сказать эти слова вслух — всё равно что его сердце разбивается вместе с ними, и кусочки выпадают, и он не уверен, как это остановить. Как сохранить своё сердце целым. — Любит, — говорит Чан и говорит это просто. Как общеизвестный факт. Неоспоримый и принятый. Как то, что космос бескраен, а океан глубок, что звёзды появляются ночью и что Хёнджин любит Феликса в ответ. — Он любит тебя всем, что у него есть. Я не думаю, что он когда-либо умел иначе. —⊱≼≽⊰—