A Wild and Beautiful Thing

—⊱ Х Ё Н Д Ж И Н ⊰— —⊱≼≽⊰— Хёнджин не знает, где он и как сюда попал. Темно. Вокруг металлические балки. Но темно потому, что свет повёрнут от него. Большие огни. Мигающие. Музыка. Всё это кажется таким далёким, но всё же каким-то образом близким. За кулисами, подсказывает ему мозг. Он за кулисами. Поэтому огни сияют и мигают, а музыка громкая. Он идёт вперёд, натыкаясь на одну из металлических балок, и только благодаря этому он остаётся на ногах. Это крах, думает он. Это не потеря славы, музыки и жизни, за которую они боролись. Это потеря себя. Когда то, кем ты являешься, раздавливают и вырывают из тебя. Насмешка, потому что он, конечно, никогда не был лучше этого? Никогда не был лучше того, чтобы причинять боль тому, что любишь. Как ребёнок, который слишком сильно сжимает бабочку в ладонях, потому что ещё не понимает, что в этом мире есть хрупкие вещи. — Что ты наделал!? Голова Хёнджина дёргается вверх, и он поворачивается. Чан марширует к нему. Его лицо искажено линиями гнева, которые они редко видят. Но сейчас он здесь. Кипит под поверхностью кожи, из-за чего Чан выглядит намного старше. Потому что, хотя гнев и присутствует, Чан контролирует его. Гнев служит ему, а не наоборот. Вещь, которой может научить только возраст, но с Чаном это опыт. — Прости, — заикается Хёнджин, отступая назад. Он не боится, что Чан причинит ему боль. Вместо этого Хёнджин боится, что Чан заставит его посмотреть на себя. Что Хёнджин увидит глазами Чана то, что он наделал. — Что ты наделал, Хёнджин-а?! — Чан кричит поверх музыки, и это звенит в ушах Хёнджина. Не только из-за Чана, но и из-за его собственного обещания себе не причинять боль Феликсу. Никогда не причинять боль этому мальчику, которого он так сильно любит, что боится, что уже не существует слов, которые можно было бы сложить в предложение, чтобы это объяснить. Хёнджин всегда знал, что мгновения, которые он ворует с Феликсом, мимолётны. Феликс никогда не был тем, кого Хёнджин мог бы оставить себе. Он всегда должен был отпустить его. Но затем сегодня утром Хёнджин проснулся рядом с ним, и он смотрел на утренний свет, который мягко касался изгиба его щеки, и его губы подрагивали, будто даже во сне он стремился улыбнуться. Хёнджин понял, что скоро он не сможет отпустить его. Не разорвав себя на части. Поэтому он заставил себя встать. Встать и уйти, пока уход ещё был вариантом. Он провёл день в борьбе с самим собой. Половину времени он думал, что у него получится. Что он сможет отпустить. Он изо всех сил пытался заставить себя смириться с этим. С мыслью больше никогда не прикасаться к Феликсу. Никогда не обнимать его. Остальное время он убеждал себя, что может украсть ещё несколько мгновений. Насладиться той радостью, которую это приносило. А затем этот мальчик, которого он любит, стоял там и говорил ему, что тоже любит его. Храбро, безрассудно признался в этом, и Хёнджин запаниковал. Феликс не мог любить его. Хёнджин поставил всё на то, что это безответно. Что если что-то и сломается, то это будет Хёнджин. Не Феликс. Как он должен быть достаточно сильным, чтобы отпустить, если Феликс держится? Он не мог. Это было так просто. Не тогда, когда одного слова, взгляда или улыбки достаточно, и Хёнджин отдаст Феликсу весь мир, если тот попросит. Оставалось только одно сделать. Убедиться, что Феликс никогда не попросит. Никогда не захочет просить. — Когда я вчера сказал тебе быть добрым, это то, что ты решил сделать?! — настаивает Чан. — Он должен перестать любить меня, — говорит Хёнджин, и он слышит, как надломленно звучит его голос. Так же, как он чувствует себя внутри. Надломленным и разрозненным, и нет никакой возможности собрать себя заново после этого. Нет способа найти все кусочки. — Я должен заставить его перестать. — Почему? — требует Чан. Он перестал быть с ним мягким. Хёнджин всё равно не думает, что заслуживает этого. — Это из-за компании? Прессы? Stay? — Хёнджин качает головой, но Чан наступает. — Мы можем защитить тебя от этого. Клянусь. Все мы, — уверяет он, и Хёнджин верит ему. — Вам всё равно нужно будет быть осторожными, но мы защитим вас! Мы команда! Семья! — Не в этом дело! — кричит в ответ Хёнджин. Он не вынесет и этого. Что Чан когда-либо подумает, что Хёнджин сомневается в нём. В нём или в ком-либо из остальных. Он знает, что с ними он в безопасности. Кого бы он ни любил. Что бы ни случилось. — Тогда в чём? Ты любишь его. Я знаю, что любишь. Не смей говорить мне, что нет. — В этом и проблема! — кричит Хёнджин, и это больно. Всё это так сильно болит, что он не может дышать. Воздух острый от боли, и он клянётся, что он режет с каждым вздохом, который он с трудом делает. — Как это может быть проблемой? — Потому что я любовью приведу нас к краху, хён! — Хёнджин обхватывает себя руками, изо всех сил пытаясь держаться достаточно хорошо. Достаточно — всё, на что он может надеяться. Достаточно, чтобы не развалиться полностью. Не здесь. Не сейчас, когда осталось всего несколько часов до того, как они все должны выйти на ту сцену. — Что это значит? — Чан требует ответа, и у Хёнджина нет сил лгать. У него никогда не было. — Не находят свою последнюю любовь в восемнадцать или двадцать лет! — руки Хёнджина так сильно трясутся, что он не знает, что с ними делать. Он чувствует и слёзы тоже. Те, что заперты у него в груди. Как они болят, когда он говорит. Их тяжело сдерживать, но он не мог показать, как сильно это болит, когда говорил Феликсу, что никогда не будет с ним. Это была не ложь. Он не может. Не держа слишком сильно. — Я не его последний! — кричит Хёнджин, сухо и болезненно. Возможно, слёзы теперь навсегда останутся запертыми в его груди. Мучая его болью, которую ему не разрешено показывать. Любовью, которую он почувствовал слишком рано. — Я всего лишь его первый. — Так чувствует Феликс? — настаивает Чан. — Ты спрашивал его? Хёнджин качает головой, не только в ответ на вопросы, но и на всё это.  — Я не должен быть кем-то большим, — говорит он. — Я буду отнимать у него слишком многое. Я не могу просить его об этом. Он не должен этого делать. — Хёнджинни... — Чан замолкает, немного грустно, и Хёнджин чувствует на себе взгляд Чана, но не может заставить себя встретиться с ним взглядом. Не может вынести, чтобы увидеть все свои недостатки в глазах другого мальчика. — Если Феликс будет любить тебя всю оставшуюся жизнь, это прекрасно. Как ты можешь думать, что это может быть чем-то иным? — А что, если не будет? — Ты этого боишься? — спрашивает Чан, и Хёнджин не может поверить, что его голос медленно начинает смягчаться. Но это так. С каждым произнесённым словом, будто даже сейчас Чан хочет понять. Что всё, что нужно сделать Хёнджину, — это попросить, и Чан постарается ради него. — Что потеряешь его? — Если это случится, это сломает меня, — признаётся Хёнджин, и это первый раз, когда он действительно говорит это вслух. Эта правда, которая пугает его. — Не только моё сердце, — говорит он. — Это сломает меня. Ты думаешь, Феликсу будет всё равно? Что он останется прежним после этого? — Хёнджин делает дрожащий вдох. — Лучше покончить с этим сейчас, когда у нас ещё есть шанс. Он чувствует взгляд Чана на себе. Чувствует, как грусть от всего этого исходит от него волнами.  — Нет, Хён, — мягко говорит Чан. — Как ты можешь так думать о любви? Хёнджин наконец поднимает взгляд. Гнев почти полностью исчез с лица Чана. Хёнджин не может поверить, что в сердце Чана так много сострадания, что он может чувствовать грусть за Хёнджина даже сейчас. — Это Феликс, — говорит Хёнджин, потому что это Чан наверняка поймёт. Насколько важен Феликс. Что они не могут рисковать им. Рисковать тем, что Хёнджин станет чем-то, что никогда не заживёт как следует. Только потому, что он любил слишком сильно. Слишком полно. Слишком рано. — Я знаю, — говорит Чан. — Поверь мне. Я только что поднял его с земли на улице. — услышав это, Хёнджин вздрагивает, и если он будет слишком много об этом думать, то дрогнет и уже не поднимется. — Под дождём, — продолжает он. — Он держался за Джисона так, будто утонет, если отпустит. Я знаю, о чём мы говорим. — Тогда ты знаешь, что я не могу рисковать им. Я и так уже сделал достаточно. — Достаточно? Извини, но это не достаточно, — говорит Чан, и это больно. Потому что это должно быть достаточно. Хёнджин сделал самое трудное, что делал в своей жизни. Это должно быть достаточно. — Ты убежал, — продолжает Чан, будто не сносит все стены вокруг Хёнджина. Стены, которые он воздвиг, чтобы как-то пройти через это. — ...и я понимаю это. Любовь страшна. Но сделать достаточно — это хотя бы попытаться. Ты должен попытаться. Феликс заслуживает этого от тебя. — Как? — выдыхает Хёнджин, и в этом одном слове так много всего. Как ему жить с тем, что он отнимает у Феликса жизнь, которую тот заслуживает? Как ему спасти Феликса от того, чтобы стать сопутствующим ущербом, если он этого не сделает? — Это то, чего он хочет, Хёнджин. Феликс хочет тебя. Он выбрал тебя. И я достаточно люблю этого пацана, чтобы уважать это решение. — Он не знает, какой ценой это может обойтись. — Конечно знает, — возражает Чан. — Он твой лучший друг. Он знает, кто вы вместе. Ты говоришь, что боишься любить его слишком сильно, но ты когда-нибудь останавливался и думал, что, может быть, он хочет этого, Хён. Неважно, насколько вы молоды. Как рано это случилось. Или что ещё ты там накрутил в своей прекрасной, романтичной голове. Всё тело Хёнджина дрожит, и он не видит нежной улыбки на губах Чана. Он хочет отрицать это, но не может, как бы ни старался. Потому что Феликс действительно знает его. Не только через все их ночные разговоры о надеждах и страхах. Феликс знает, что Хёнджин любит и почему он это делает. Он знает его любимые блюда и то, как он любит, чтобы его обнимали. И он также знает, как Хёнджин иногда слишком бурно реагирует на вещи. Как часто это становилось проблемой. Он знает всё это и каким-то образом всё равно решил любить Хёнджина. Но это значит, что и Хёнджин знает его. И Феликс любит свободно и широко, и он должен иметь такую возможность. Хёнджин снова обхватывает себя руками. Это бесполезно. Пластырь на разорванную рану. Чан делает шаг к нему, протягивая руку, будто хочет утешить. Хёнджин отстраняется, сжимаясь. Он не заслуживает этого. Каким бы ни было утешение, которое Чан хочет ему предложить. — Я не хочу причинять ему боль, — говорит Хёнджин, и Чан выглядит немного размытым, когда Хёнджин смотрит на него. — Я не хочу, чтобы он изменился только потому, что я любил его. Чан осторожно приближается. Медленно.  — Всё в порядке, — мягко говорит он. Хёнджин качает головой и пытается скрыть, как сильно он хочет того, что предлагает Чан. Предлагает поймать его. Потому что он наверняка может сказать, что Хёнджин уже падает. Он падает с тех пор, как Феликс ушёл от него. Или даже не ушёл — он побежал. Побежал и оставил Хёнджина со знанием того, чего это стоило. Оттолкнуть Феликса. Цены для его сердца. Этой вещи, которая никогда не была создана для такого разбитого сердца. — Не будь глупцом, Хёнджин-а. Прежде чем Хёнджин понимает, что происходит, Чан обнимает его. Это знакомо и безопасно, и Хёнджин наконец ломается. Он позволяет Чану поймать его, обнять, потому что он знает. В этот момент у него нет сомнений, что Чан не отпустит, как бы сильно Хёнджин ни вцеплялся в него. Слёзы наконец текут по его лицу и пропитывают рубашку Чана, но он не отпускает. — Ты должен позволить себе любить Феликса так сильно, как сможешь, — мягко говорит Чан. — И если это закончится, ты не сломаешься. Мы не позволим тебе. Ты не один в этом. Мы все здесь с тобой. С вами обоими. Я клянусь, я не дам тебе сломаться. Хёнджин плачет и изо всех сил пытается сделать достаточно вдохов, чтобы говорить. Говорить сквозь страх, боль и надежду тоже. Надежду на то, что он и Феликс каким-то образом смогут осмелиться на это. Любить и жить с этой дикой, прекрасной вещью между ними, и всё будет хорошо. Даже лучше. Потому что они будут вместе. Он хочет. Он хочет этого так сильно, что это чувство пронизывает каждый дюйм его тела. — Ты обещаешь мне? — Да, Хёнджин-а. Конечно, — говорит Чан, и он звучит так уверенно. В него было бы так легко поверить. — Обещаю. Хёнджин не видит Сынмина, пока тот не начинает говорить.  — Вот вы где. — Хёнджин поднимает взгляд и замечает, что тот идёт к ним. — Все вас ищут. Нам нужно начинать готовиться. Сынмин видит заплаканное лицо Хёнджина и замирает. Хёнджин гадает, знает ли он. Не «знает», потому что, возможно, он видел Феликса, но знает так, как знал, что Хёнджин влюблён в Феликса, вероятно, ещё до того, как сам Хёнджин это понял. Знает ли Сынмин, что Хёнджин, возможно, разбил сердце Феликса? Может ли он сказать, что Хёнджин разбил и своё собственное? Чан отстраняется, но держится за Хёнджина, глядя ему в глаза.  — Ты сможешь это сделать? — спрашивает он, и Хёнджин гадает, имеет ли он в виду больше, чем просто шоу. Хёнджин кивает. Он уверен по крайней мере в одном из них. — Если не сможешь, ты должен сказать мне. — Я могу сделать это, — уверяет Хёнджин и вытирает слёзы рукавом. — Я не подведу всех. — Хорошо, — говорит Чан. — Тогда пошли. Хёнджин следует за Чаном и Сынмином обратно в гримёрку. Его ноги и пальцы чувствуют онемение. Такое чувство, будто его сердце бьётся неправильно. Недостаточно крови поступает в организм. Он встряхивает руками, сжимает кулаки и разжимает их снова, пытаясь заставить кровь циркулировать. Он не сможет танцевать или петь, если не чувствует своего тела. Сынмин время от времени поглядывает на него. Он не спрашивает, что случилось, но часть Хёнджина хочет, чтобы он спросил. Сынмин тихо выслушал бы и затем сказал бы Хёнджину что-то до смешного глубокое, что каким-то образом имело бы идеальный смысл. Но сейчас не время. Если Хёнджин начнёт говорить, он снова треснет и рассыплется. Возможно, Сынмин знает это и поэтому не спрашивает. Он просто рядом. Как будто, если Хёнджину это понадобится, он может протянуть руку. Это успокаивает и позволяет Хёнджину сохранять сосредоточенность на шоу, пока он пытается отодвинуть всё это на задний план. Он знает, что должен. У него нет выбора. Он сказал Чану серьёзно. Он никогда не подведёт группу. Хёнджина усаживают в кресло к визажисту, и он знает, что Феликс где-то в комнате, но он слишком напуган, чтобы смотреть. Он слышит, как кто-то зовёт Феликса, и только благодаря многолетней практике сидеть неподвижно Хёнджин не вздрагивает. Вскоре ему говорят, что он готов, и он получает улыбку, на которую изо всех сил пытается ответить. Визажист-нуна показывает на стойку с их сценическими костюмами у стены, говоря, что можно переодеваться. Хёнджин бормочет «спасибо» и кивает, не видя маленьких линий беспокойства между её бровями, когда она смотрит, как он поднимается и идёт туда. Но как только он тянется к своему костюму, рядом с ним оказывается Чанбин. — Ты в порядке? — спрашивает он. Хёнджин качает головой.  — Нет, — говорит он, потому что нет смысла притворяться, что это так. Не сейчас. Не перед Чанбином. — Я не знаю, что у вас происходит, и ты знаешь, что я здесь, если тебе нужно поговорить, но ты понимаешь, что это неправильно, — говорит Чанбин. — Тебе нужно оставить Ёнбокки в покое. Не играй с ним. Хватит. Хёнджин смотрит на Чанбина. Ему невероятно больно, что Чанбин вообще может так думать о нём. Что он когда-либо мог играть с Феликсом. То, что его друг сомневается в нём, заставляет его грудь болеть, хотя он рационально понимает, что у Чанбина, вероятно, есть на это все основания. Часть его даже благодарна Чанбину за то, что он заступается за Феликса. — Я никогда этим не занимался, — говорит Хёнджин. — О, да? Тогда как бы ты это назвал? — говорит ему Чанбин. — Ликс влюблён в тебя. — Я не знал этого до сегодняшнего дня. — Хёнджин выдавливает это сквозь зубы, почти не разжимая губ. — Ерунда! — говорит Чанбин, и это громко. Достаточно громко, чтобы все в комнате услышали. Взгляд Хёнджина скользит по всем. Участникам, менеджерам, их персоналу и Феликсу. Он в одном из кресел визажиста и единственный, кто не повернулся, когда Чанбин повысил голос. — Ты знал, — рявкает Чанбин. — Ты не идиот! Хёнджин наклоняется ближе к Чанбину, пытаясь заставить его говорить тише.  — Он сказал мне, что нет, — рычит Хёнджин. — Дважды. — Даже если он сказал, это не оправдание для этого. Он всё ещё твой друг. — Думаешь, это легко для меня? — спрашивает Хёнджин. — Думаешь, любовь к нему не разрывает меня на части прямо сейчас? — Что? — Что значит «что»? — Ты любишь его? В смысле, ты влюблён в него? В Ликса? — Конечно, я люблю его! — кричит Хёнджин и сразу же жалеет об этом. Комната замирает. Никто не двигается. Никто не произносит ни слова. Хёнджин не поворачивается, чтобы посмотреть на Феликса. Не проверяет, слышал ли он. Хёнджин крепко зажмуривается, боль от этого расходится по нему рябью. — Ребята, — это Чан, и Хёнджин не открывает глаза, чтобы посмотреть на него. — Мы не можем сейчас этим заниматься. Давай, Бин. Оставь его. Чан уводит Чанбина, и Хёнджин поворачивается обратно к стойке с одеждой. Он хватает свой костюм и быстро одевается. Даже не уверен, что всё правильно надел. Он мучается с молнией на спине, молясь, чтобы кто-то из их персонала заметил, сжалился и помог, не заставляя его просить. Но замечает не персонал. — Я помогу, — говорит Феликс, и Хёнджин замирает. — Просто не двигайся. — прежде чем он успевает что-либо сделать, руки Феликса застёгивают молнию. Его пальцы случайно касаются кожи Хёнджина, и он хочет прижаться к прикосновению Феликса так сильно, что делает противоположное. Он отскакивает от него. — Извини, — бормочет Феликс, и Хёнджин может только смотреть на него. На Феликсе что-то стильное и дерзкое. Он похож на какого-то элитного бунтаря. Бросающего вызов законам своего общества. Готового вырваться на свободу и сеять хаос. Он такой пленительный, что Хёнджин не может смотреть ни на что другое. — Я сказал не быть добрым ко мне, когда я этого не заслуживаю, — говорит Хёнджин. Феликс смотрит на него, но ничего не говорит. Хотя стилист, вероятно, сделала всё возможное, Хёнджин замечает красноту в глазах Феликса. Это вина Хёнджина. Это боль, которую причинил он, и у него возникает почти отчаянная потребность упасть на колени и умолять Феликса о прощении. Он не делает этого, потому что уже достаточно опозорился. Он только смотрит, пока наконец не может оторвать взгляд. Он прислоняется к стене и сползает по ней на пол. Проходит мгновение, и Феликс садится рядом с ним. Хёнджин не понимает, что он делает. Как Феликс выдерживает быть к нему так близко? — Ты был просто честен, — говорит Феликс, глядя на свои пальцы. — Я не могу злиться на тебя за это. Боль и неверие сжимают грудь Хёнджина, и часть его хочет закричать. Но он не кричит.  — Ты должен злиться, — говорит Хёнджин, снова ковыряя ноготь. — Ты должен ненавидеть меня или швырнуть в меня что-нибудь. Я не знаю. Некоторое время Феликс ничего не говорит. Затем приходят слова, мягкие и такие тихие, что Хёнджин не уверен, слышит ли он их или воображает.  — Я не могу ненавидеть тебя, — говорит Феликс. — Я никогда не смогу ненавидеть тебя. — Хотел бы я, чтобы мог, — вздыхает Хёнджин, откидывая голову на стену, отвечая Феликсу или своему воображению — не важно, потому что это всё равно правда. Наверняка так было бы легче. Легче выносить ненависть Феликса, чем ту доброту, которую он не должен проявлять. — Давай просто переживём шоу, — затем говорит Феликс и с трудом поднимается на ноги. — Эй, Феликс? — зовёт Хёнджин. Феликс замирает и поворачивается, глядя на Хёнджина сверху вниз. — Я не хотел, чтобы так вышло, — говорит он. — Ты знаешь это? После мгновения Феликс кивает, и Хёнджин смотрит, как Феликс уходит, не уверенный, что выбрал правильные слова. Не уверенный, что Феликс понял, что он пытался сказать. Феликс идёт к Чанбину, который приветствует его хлопком по плечу — таким сильным, что Феликс почти складывается под ним. В любой другой день это заставило бы Хёнджина смеяться. Но не сейчас. Его разум слишком занят словами и мыслями, которые не его, но которые тянут его. Чан и вся его вера в него. Феликс тоже. И даже Чанбин, злящийся на него. В конце концов, все они говорят ему одно и то же. Пытаться. —⊱≼≽⊰— Когда приходит время их группового выступления, Хёнджина трясёт, и он не может это остановить. Это адреналин от желания выступать, но есть и кое-что ещё. Что-то новое. Оно как будто парит перед ним, и ему нужно только быть достаточно смелым, чтобы протянуть руку и взять это. Внезапно чьи-то руки обнимают его сзади. Удивлённый, он оглядывается через плечо. Это Джисон. — Я в порядке, — говорит ему Хёнджин, но Джисон не отпускает сразу, и Хёнджин почему-то чувствует себя немного сильнее. Немного более цельным. — Я сделаю всё возможное. Не волнуйся, — продолжает Хёнджин. — Я знаю, — говорит Джисон и сжимает немного крепче. — Это не ради этого. — Ладно, все, — Чан подзывает их, и Джисон отпускает Хёнджина. Все собираются в круг. Руки вместе. — Помните, что бы ни происходило, мы команда. Доверяйте команде. — он смотрит на каждого из них, и все кивают в согласии. Это фундаментальная истина, на которой они всё построили. Они держатся вместе и поддерживают друг друга прежде всего. — Просто как на тренировке. И не забывайте веселиться, да? — напоминает Чан. — Не получайте травм. После этого они расходятся. Каждый находит своё место для выхода на сцену. Вскоре они все на сцене. Музыка и движение захватывают Хёнджина, и он позволяет себе потеряться в этом. Взаимодействие с другими участниками и с аудиторией. Это как кататься на волне, и вот так они неприкасаемы. Неуязвимы. Даже если это перестанет быть правдой, когда они сойдут со сцены. Тогда они снова станут слишком реальными и хрупкими. Но сейчас существует только это. Радость от исполнения песен, над которыми они часами корпели в студии, хореографии, которую они повторяли снова и снова, и Минхо был бы так разочарован, если бы они её не запороли. У них получается. Они хороши в этом. Они любят это. Хёнджин замечает Феликса на другой стороне сцены, и он красив и поразителен, и Хёнджин не может отвести взгляда, даже не хочет. У Феликса есть манера двигаться на сцене, присутствие, которое приковывает внимание. Выглядит это без усилий. Как будто он просто в своей стихии. Именно там, где он и должен быть. Когда Хёнджин смотрит на него так, он ничего не хочет больше, чем присоединиться к нему. Быть таким же бесстрашным. Потому что если он рядом с Феликсом, то, наверное, нет ничего, с чем они не могли бы столкнуться. Ничего в целом мире, что не стоило бы того. Быть на сцене вместе — даже не только с Феликсом, но и со всеми остальными — заставляет Хёнджина чувствовать себя смелее, чем за долгое время. Наверное, с тех пор, как на той крыше он признался, что хочет поцеловать Феликса. Тогда он был храбрым. Храбрым и смелым, потому что был с Феликсом. Потому что позволил себе просто наслаждаться теплом и уютом от него. Своего лучшего друга, которого он любит. Даже если он любит его сильнее, чем должен друг, он всё равно друг. И это даёт ему силу больше, чем что-либо ещё. Даже заставляет Хёнджина думать, что, возможно, Чан был прав. Возможно, любовь не обязательно означает разбитое сердце. Возможно, она может быть просто тем, что он чувствовал сегодня утром, до того, как страх взял верх. Радостью от любви к тому, кем он так бесконечно гордится. Кем он восхищается всем сердцем. Кто делает его мир ярче просто потому, что существует в нём. Поэтому когда Феликс поднимает взгляд и встречается с глазами Хёнджина — случайно или нет, не важно, — Хёнджин улыбается. Но и это не важно. Важно то, что Феликс улыбается в ответ. Хёнджин понимает, что это был, вероятно, просто инстинкт. Феликс был так же захвачен выступлением, как и Хёнджин. Под кайфом от адреналина и драйва. Улыбка не должна была ничего значить, но когда после выступления Хёнджину нужно уходить за правую кулису, он этого не делает. Он уходит за левую кулису, вслед за Феликсом. Тот сначала не замечает Хёнджина. Его подгоняют Сынмин и Джисон. Повсюду операторы и осветители, суета людей. Хёнджин протягивает руку и хватает Феликса за рукав. Он слегка тянет, и Феликс поворачивается. В его глазах удивление, и Хёнджин не знает, как попросить, поэтому тянет снова. Когда Феликс не сопротивляется и не вырывается, Хёнджин поворачивается и уходит от остальных, увлекая Феликса за собой. К его удивлению, Феликс идёт. Они проходят под частями сценических конструкций и звуковым оборудованием. Они несколько раз почти спотыкаются о провода, пересекающие пол. Хёнджин не уверен, куда он идёт, он только знает, что ему нужно найти укромное место. Внутри его груди так много всего строится, кружится и бурлит, что ему нужно поговорить об этом, чтобы разобраться. Ему нужно поговорить с Феликсом. — Хёнджин, что ты делаешь? — спрашивает Феликс позади. Он не отвечает, потому что ещё не уверен. Не уверен, как это сформулировать. Осознать. — Хватит. — Феликс вырывается, и Хёнджин поворачивается к нему. Они всё ещё где-то за кулисами. Огни мигают далеко на сцене, аплодисменты всё ещё звенят в ушах Хёнджина. Он оглядывается, но здесь никого, кроме них двоих. Как будто они нашли это маленькое пространство среди всего хаоса. Хёнджин поворачивается к Феликсу, и всё, что он планировал сказать, застревает у него в горле. Он открывает рот, но ни звука не выходит. Один взгляд — и он пойман в ловушку его красоты. Как кожа Феликса сияет от напряжения сцены, а его глаза всё ещё горят от драйва выступления. Одна прядь светлых волос выбилась из причёски и лежит на скуле. Она идеально повторяет линию. Ложится на изгиб так, будто была тщательно туда помещена. Хёнджин хочет нарисовать его. Нарисовать его яркими красками на сером фоне. Потому что именно таким он его видит. В этот момент Феликс поразительно ярок, пока мир вокруг него немного тускнеет, становясь серым. Хёнджин жаждет запечатлеть это. Свет внутри, который выходит наружу, когда он выступает. Словно внутри него горит яркая звезда. Возможно, поэтому его щёки так усыпаны созвездиями, думает Хёнджин и беспокоится, что сходит с ума. Он уверен в этом секундой позже, когда обнаруживает, что его рука уже поднялась и отводит прядь волос, кончики пальцев нежно касаются кожи Феликса. Глаза Феликса расширяются от удивления, и Хёнджин ловит себя, мгновенно отдёргивая руку. Он прижимает руку к груди, будто это удержит его от того, чтобы снова потянуться к Феликсу. — Я не хотел причинить тебе боль, — наконец говорит он, и этого недостаточно, но это всё, что он может осознать сейчас. — Но я знаю, что причинил. Мне так жаль, Феликс. — Я же сказал, это не твоя вина, — говорит Феликс. — Теперь мы можем просто вернуться? Он поворачивается, чтобы уйти, и Хёнджин протягивает руку, отчаянно желая заставить его остаться, когда у него больше нет на это права. Не тогда, когда он сам оттолкнул его. — Нет, подожди, Феликс. Я просто... Ему удаётся снова схватить Феликса за руку, он пытается вернуть его, но Феликс вырывает руку. Он поворачивается к Хёнджину, и в его глазах сверкает гнев. Это внезапно и душераздирающе, потому что там же боль. — Что, Хёнджин? — чуть ли не кричит Феликс, и Хёнджин так удивлён, что делает шаг назад. Они давно не кричали друг на друга. — Что? — снова спрашивает он, когда Хёнджин ничего не говорит. — Это не твоя вина, что я влюбился в тебя, хорошо. Тебе не нужно чувствовать вину. Я не виню тебя. Феликс снова поворачивается, чтобы уйти, и Хёнджин снова тянется к нему. Он не может отпустить его сейчас. Вероятно, никогда и не мог. Ещё задолго до того поцелуя на крыше под запятнанной луной, и определённо не после. — Ёнбокки. Феликс отталкивает его руку, прежде чем Хёнджин успевает дотронуться.  — Чего ты хочешь от меня?! — он звучит так отчаянно, что Хёнджин не знает, что делать. — Ты хочешь, чтобы я что-нибудь в тебя кинул? — его взгляд мечется. Но всё либо слишком тяжёлое, чтобы поднять, прибитое или опутанное проводами. Вместо этого он сердито выдёргивает свои внутриканальные наушники и грубо отрывает приёмник от пояса. — Так тебе лучше? Он бросает их к ногам Хёнджина. Инстинктивно Хёнджин делает шаг назад, хотя он и не был даже близок к тому, чтобы попасть в него. — Счастлив? — Феликс, нет, — снова пытается Хёнджин на английском, вероятно, из чистого отчаяния. Он тянется к Феликсу, но тот отталкивает его руки. — Отойди от меня, Хёнджин! — Я не могу! — наконец кричит в ответ Хёнджин, слова вырываются из его груди. — Я уже пробовал! Феликс смотрит на него. Потерянно. Но пока не пытается уйти.  — О чём ты говоришь? — спрашивает он. — Я пытался, — говорит Хёнджин. Он делает это в спешке, боясь, что Феликс передумает в любую минуту и уйдёт. — Я пытался не хотеть тебя. Я пытался не любить тебя. Я пытался заставить тебя ненавидеть меня, но я даже этого не смог заставить тебя сделать! — Феликс качает головой, явно пытаясь осознать хотя бы половину из того, что говорит Хёнджин. Хёнджин не уверен, что сам понимает. Теперь всё вываливается наружу. — Не торопись, пожалуйста. Хёнджин, я не понимаю. — Феликс смотрит на него, его глаза широки и немного испуганны. Настороженны, как будто он не доверяет, что бы Хёнджин ни пытался сказать, это не причинит боли. Это вина Хёнджина, и он ненавидит это. Мысль о том, что Феликс не доверяет ему. — Я не могу, потому что... — слова мягкие и едва слышны, и Хёнджин всё ещё говорит на английском, будто это может заставить Феликса замереть достаточно, чтобы выслушать. — Потому что... — Хёнджин тяжело сглатывает. Он борется со словами. Он борется, хотя тяжёлые слова всегда было легче говорить на английском, чем на корейском. Как будто это не совсем реально. Но это ощущается реальнее, чем что-либо, что Хёнджин когда-либо чувствовал. — П-потому что я люблю тебя, — заикаясь, выдавливает он. — Я влюблён в тебя, — добавляет он, потому что, даже заикаясь, он не хочет, чтобы оставались сомнения. Но Феликс выглядит так, будто ни одно из слов Хёнджина не имеет для него смысла, поэтому Хёнджин повторяет те же слова на корейском. Не только чтобы убедиться, что Феликс понимает его, но и чтобы Феликс знал, что Хёнджин понимает. Что Хёнджин знает, что он говорит. Сначала Феликс просто смотрит на него. Огни всё ещё сияют и мерцают на сцене, как северное сияние в небе, которое Хёнджин видел только на картинках. Они слышат музыку следующей группы, но ничто из этого не является частью их мира. Не в этот момент. Они вырезали свой собственный. За кулисами, среди огней и далёкой музыки, всего в нескольких шагах от жизни, которую они выбрали, когда были слишком молоды, чтобы понимать цену, но теперь зная, что даже если бы понимали, выбрали бы то же самое. Замешательство на лице другого парня вскоре сменяется чем-то другим. Глаза Феликса наполняются неуверенностью, и Хёнджин внезапно боится, что Феликс не поверит ему. Когда он давал ему повод? Когда Феликс стоял в его комнате, промокший до нитки и всё равно такой привлекательный, что у Хёнджина перехватывало дыхание, и Хёнджин сказал ему, что они могут просто повеселиться? Или когда Хёнджин сломался после, потому что для него это никогда не могло быть просто забавой? Или даже сегодня утром, когда Хёнджин проснулся рядом с ним и всё, что он хотел, — это свернуться под одеялом и держать Феликса, пока тот не проснётся, но Хёнджин не сделал этого? Вместо этого он ушёл? Паника нарастает в груди Хёнджина, когда он понимает, что дал Феликсу столько причин сомневаться в его признании. Как бы оно ни было правдиво. Как бы сильно оно ни было частью Хёнджина и всего, что он делает. — Не смотри на меня так, Ёнбокки, — говорит он, умоляет. — Я не вру. — Я знаю, — говорит Феликс, и Хёнджин не понимает. — Тогда почему ты так на меня смотришь? — Хёнджин видит ту боль, которую причинил, и этого достаточно, чтобы снова усомниться. Усомниться в Чане и всей его уверенности в Хёнджине и в том, что он знает, как заботиться. Усомниться, что он будет достаточно сильным для всего этого. Феликс качает головой.  — Ты говоришь, что хочешь меня, а затем отталкиваешь. Ты говоришь, что любишь меня, когда знаешь, что это не одно и то же. — Чем это не одно и то же? — Я же сказал, тебе не нужно чувствовать себя виноватым. Извини, что обременил тебя своими чувствами. — Думаешь, знать, что ты любишь меня, — это бремя? — Разве не поэтому ты это делаешь? — Я делаю это, потому что я влюблён в тебя! — Да? Тогда что изменилось за последние несколько часов? — Ничего. Я просто... — пытается Хёнджин, и его голос падает. Как ему вообще начать рассказывать это Феликсу? Феликсу, который ничего не боится. Он тяжело сглатывает. — Мне страшно, хорошо? Мне так чертовски страшно, Феликс. — Чего? — Что я не умею любить тебя и отпускать. — Я никогда не хотел, чтобы ты отпускал меня. — Возможно, захочешь. Со временем. И я не хочу причинять тебе боль. — Слишком поздно. Ты уже причинил. Хёнджин вздрагивает, будто Феликс ударил его. Напоминание могло быть жёстким, но голос Феликса мягкий и немного растерянный. Он сказал это не для того, чтобы причинить боль. — Я знаю, — признаёт Хёнджин. Если он когда-нибудь захочет, чтобы Феликс снова доверял ему, он должен признать свои ошибки. — Я думал, что смогу защитить тебя. Я думал, так будет лучше. Я беспокоюсь... Я не хочу оставить на тебе шрам. Хёнджин не смотрит на Феликса, когда говорит это, но знает, что должен. Феликс заслуживает этого и большего. Поэтому Хёнджин поднимает взгляд, и хотя чувствует, как собираются слёзы, он не позволяет им упасть. — Ты слишком важен для всех нас, — говорит Хёнджин. — Для меня, — добавляет он. — Ты слишком важен для меня. Ёнбокки, ты — всё. Пожалуйста, поверь мне. Так тихо. Даже когда Хёнджин всё ещё видит огни и знает, что есть музыка, аплодисменты и громкие голоса вдалеке. Всё равно каким-то образом тихо. Так тихо, что он боится утонуть в этом, пока Феликс наконец не заговаривает. — Всё? — спрашивает он, и голос звучит маленьким. Как будто он не уверен в этом слове или в том, что имеет в виду Хёнджин, хотя он должен. Хёнджин крепко зажмуривается.  — Да. — он чувствует это признание как рябь по всему телу, прежде чем заставляет себя снова открыть глаза. Заставляет себя встретить любое возмездие, которое Феликс захочет на него обрушить. — Я перестал решать за тебя. Чего бы ты от меня ни захотел, я дам тебе это. Феликс делает быстрый вдох. Резкий и удивлённый.  — А если я ничего не хочу? — спрашивает он. Хёнджин знает, что это то, чего он заслуживает. Отказ Феликса. Он должен чувствовать облегчение. Он даже ожидает его. То же болезненное облегчение, которое он почувствовал, когда Феликс сказал ему, что не любит его. Должна быть любовь, чтобы причинять боль, и если Феликс не любил, то Хёнджин не мог причинить ему боль. Но облегчение не приходит в этот раз. Потому что теперь он хочет попытаться. — Я оставлю тебя в покое, — клянётся Хёнджин. — Даже если это сломает меня, я сделаю это. Феликс делает шаг ближе, и Хёнджин остаётся на месте. Он полон решимости не двигаться в этот раз, как бы ни был соблазнителен Феликс. И он соблазнителен. Его светлые волосы всё ещё немного растрёпаны после того, как он танцевал в полную силу на сцене. Та непослушная прядь, которую Хёнджин отвёл раньше, снова упала. Его кожа всё ещё сияет, а макияж немного размазан. — Даже если это сломает тебя? — спрашивает Феликс, и вид у него такой, будто мысль о том, что Хёнджину больно, тоже причиняет ему боль. Он теперь близко. Так же близко, как вчера в своей комнате, когда он был таким мягким и взъерошенным ото сна, когда у Хёнджина не было надежды ему в чём-то отказать. — Да, — подтверждает Хёнджин. Слово дрожит, но он надеется, что оно всё ещё ясное. Феликс протягивает руку и слегка тянет Хёнджина за рукав, не касаясь кожи. Это выглядит не совсем осознанным. Как будто один из тех разов, когда Феликс протягивает руку, потому что не может не прикасаться. — Чего ты на самом деле хочешь? — спрашивает он. Хёнджин кусает губу. Он не уверен, что сказать. Он хочет так многого. Слишком многого. Слишком многого, чтобы просить. Он хочет просыпаться рядом с Феликсом каждый день. Он хочет обнимать его, когда захочет. Хочет, чтобы они вместе смотрели глупые дорамы далеко за полночь. Он хочет улыбки Феликса и его смех каждый день, и он отдал бы за это всё на свете. — Нет, — затем говорит Феликс. — Это не тот вопрос, да? — он хмурится. — Ты сказал, что это не важно. Что ты всё равно не будешь со мной. Хёнджин тяжело сглатывает. Он до сих пор не знает, как заставил себя сказать это. Как он произнёс эти слова. Те ужасные, которые должны были заставить Феликса не хотеть его. Не любить. Он никогда не забудет их вкус. Как пепел во рту. Кончики пальцев Феликса касаются тыльной стороны кисти Хёнджина, когда он теребит его рукав. Такое маленькое прикосновение, но Хёнджин вздрагивает. Как будто его не трогали месяцами. Но трогали. Не поэтому он вздрагивает. Он вздрагивает, потому что думал, что Феликс больше никогда к нему не прикоснётся. Добровольно. Не просто потому, что захотел. — Что же ты выбираешь тогда, Хён? — спрашивает Феликс. Взгляд Хёнджина мечется между глазами Феликса. Он ищет какое-то разрешение. Ему разрешено любить и желать его так, как он любит. Но всё, что он видит, глядя на Феликса, — это то, как трепещут его ресницы и как дрожит его нижняя губа, так что Феликс прикусывает её. Он понимает, что Феликс, вероятно, так же напуган, как и он сейчас. Единственная разница в том, что Феликс ещё и храбрый. Хёнджин отверг его всего несколько часов назад, и вот он стоит здесь, прося Хёнджина сделать выбор. Как всё это может быть реальным? Как кто-то может быть таким прощающим и добрым и в то же время таким смелым? И как Хёнджин может быть чем-то меньшим, если хочет быть с ним? — Я выбираю тебя. Это лишь шёпот. Хёнджин хотел бы закричать это с высокой точки, позволить ветру унести эти слова и раскрасить ими небо. Но вместо этого они здесь. За кулисами после их шоу. Просто шёпот. Но он наполняет всего его. Каждый дюйм горит этой правдой. Это Феликс. Это всегда был Феликс. Парень смотрит на него, и Хёнджин не пытается спрятаться. Ни свои чувства, ни то, как сильно он любит. Он надеется, что Феликс может это увидеть. Надеется, что он может доверять этому. И надеется, что это не пугает его. Но Хёнджин уже должен знать лучше. Он должен знать, что Феликс бесстрашен. Феликс поднимается на цыпочки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его другая рука поднимается, и его пальцы касаются подбородка Хёнджина. Так близко к губам, что Хёнджин чувствует, как они покалывают, будто Феликс коснулся их, хотя он этого не делал. Вместо этого его большой палец гладит уголок глаза Хёнджина, и Хёнджин осмеливается перевернуть свою руку и взять Феликса, при этом клянясь, что отпустит, если Феликс подаст какой-либо знак. Но вместо этого Феликс сжимает руку Хёнджина в ответ. Феликс немного улыбается. Просто маленькая дрожь его губ, и Хёнджин хочет поцеловать его так сильно, что думает, что может согнуться под тяжестью этого желания. — Ты всё ещё выглядишь испуганным, — говорит Феликс, его голос немного хриплый, и Хёнджин отвечает, прежде чем успевает подумать. — Потому что я очень хочу тебя поцеловать. — Это страшно? — спрашивает Феликс. Его рука всё ещё на лице Хёнджина, пальцы танцуют по его коже. Но затем он замирает. Хёнджин медленно кивает. — Почему? Хёнджин делает дрожащий вдох.  — Я боюсь, что ты не хочешь этого. Что ты никогда не захочешь. — А если я скажу, что хочу, тогда ты сделаешь это? — Да, — говорит Хёнджин. — Если ты попросишь, я сделаю что угодно. — он наклоняется к Феликсу, но Феликс останавливает его пальцем на своих губах. Он качает головой. — Эй, нет, — говорит Феликс, и Хёнджин уверен, что одного пальца Феликса достаточно, чтобы погубить его. — Так поступил я в первый раз, и я никогда не был уверен, сделал ли ты это просто из вежливости. Просто потому что я попросил. — Феликс наклоняется немного ближе, и его палец всё ещё прижат к губам Хёнджина. — Если ты собираешься поцеловать меня, сделай это потому, что ты этого хочешь. Потому что ты этого хочешь. Глаза Хёнджина закрываются, и он целует палец Феликса, покоящийся на его губах. Он слышит, как Феликс резко вздыхает, и снова открывает глаза. Он смотрит на Феликса, ища любой признак того, что он передумал, но нет ничего. Его глаза широки и полны доверия, и Хёнджин клянётся, что будет каждый день пытаться быть достойным этого доверия. Взгляд Хёнджина блуждает по лицу Феликса. По каждому острому углу, по каждой веснушке, пока не останавливается на его рте и на том, как его губы слегка приоткрыты. Хёнджин слышит, как его собственное сердце грохочет в ушах. Они делали больше, чем целовались, раньше, но это чувствуется иначе. В этот раз нет стен. Никакой лжи или полуправды. Феликс опускает руку, его палец слегка оттягивает нижнюю губу Хёнджина. Это словно разрешение, и Хёнджин пользуется этим. Он захватывает губы Феликса своими. Сначала мягко. Осторожно. Заново изучая каждую форму и движение, как в первый раз, хотя это не так. Хёнджин знает, как Феликс любит, чтобы его целовали. Он знает, что делать, чтобы заставить его вздохнуть и придвинуться ближе. Но дело не в том, что он уже знает. А в том, чего он ещё не знает. Во всём том, чему ему ещё предстоит научиться. Хёнджин наклоняет голову, и губы Феликса приоткрываются, издавая такой мягкий стон, что он омывает Хёнджина и заставляет его дрожать. Феликс отпускает руку Хёнджина, и обе его руки вцепляются в воротник Хёнджина. Руки Хёнджина немедленно ложатся на бока Феликса, держа его за бёдра, прежде чем он проталкивает свой язык в рот Феликса. Эйфория взрывается в венах Хёнджина. В это мгновение это похоже на нахождение на сцене. Драйв любви и волнения ослепляет. Но в отличие от сцены, где есть элемент неопределённости, потому что всё может пойти не так и они должны быть к этому готовы, здесь этого нет. Хёнджин принял своё решение где-то между тем, как Чан поверил в него, и тем, как Чанбин защитил Феликса, когда подумал, что тот нуждается в этом. А также Джисон, обнявший Хёнджина, и Феликс, улыбнувшийся ему так, будто вторые шансы всегда возможны. Поэтому нет никакой неопределённости. Вместо этого есть тепло, уют и безопасность, и Хёнджин никогда не хочет, чтобы это заканчивалось. Пальцы Феликса отпускают воротник Хёнджина и вместо этого запутываются в его волосах, и Хёнджин не может не прижать Феликса к себе крепче. Он должен как-то показать ему. Как много он значит. Как сильно Хёнджин доверяет этому, доверяет Феликсу. И как сильно Хёнджин будет доказывать ему это каждый день, который Феликс ему позволит. Они целуются так, будто это неизбежно. Будто это единственно возможный способ быть. И это на вкус как ночи, проведённые вместе, как запятнанные луны и падающие звёзды, и радость, которую Хёнджин чувствует, когда создаёт что-то. Хотя его глаза закрыты, Хёнджин всё ещё видит огни, мигающие за ними, слышит музыку и рёв толпы за пределами этого маленького пространства, которое они осмелились украсть и сделать своим. —⊱≼≽⊰— Феликс немного отстраняется, и Хёнджин стонет в знак протеста.  — Если это было неясно, я тоже выбираю тебя, — говорит он. Рука Хёнджина поднимается, чтобы обхватить щеку Феликса.  — Я понял, — кивает он с улыбкой и притягивает его обратно. Он чувствует, как Феликс улыбается в ответ на его губы, и это самое прекрасное чувство в мире — знать, что он сделал или сказал что-то, что сделало Феликса счастливым. Феликс толкает Хёнджина назад, и тот почти спотыкается о провода, извивающиеся по полу, прежде чем чувствует за спиной что-то твёрдое и металлическое, что останавливает его. Руки Феликса на талии Хёнджина, словно он отчаянно хочет добраться до голой кожи. Он рычит от разочарования. — Почему на тебе будто десять ремней? Хёнджин усмехается.  — Не знаю. Они сводят меня с ума. В отличие от этого, Хёнджин мог бы легко добраться до голой кожи Феликса, если бы попытался. Просто дёрнуть рубашку, которая на нём. Хёнджин не делает этого. Но он и не стесняется прикасаться к нему теперь, когда знает, что ему это позволено. Он позволяет своим рукам блуждать по изгибам и впадинам тела Феликса. Формам, которые теперь, как он не может поверить, стали ему знакомы. Этого достаточно, чтобы у него закружилась голова, как будто он сходит с ума, но ему всё равно. Он с радостью откажется от своего рассудка ради этого, если ещё не сделал этого. Рука Хёнджина на челюсти Феликса, и он поворачивает его голову, всего немного, чтобы Хёнджин мог просунуть язык дальше в его рот и потеряться в его вкусе. — Воу-воу. Нет, нет, нет. — при звуке чужого голоса и Хёнджин, и Феликс отпрыгивают друг от друга. Прежде чем они узнают Джисона, острый, пронзительный страх пронзает грудь Хёнджина. Джисон спешит к ним, и Хёнджин внезапно понимает, где они и что делают. Как легко их здесь могут обнаружить. Как весь их мир может рухнуть вокруг них. Феликс, должно быть, тоже понимает это, потому что он отпускает Хёнджина и поспешно отступает назад. За Джисоном они видят Чанбина, и оба — и Хёнджин, и Феликс — с недоумением смотрят на них, когда Джисон подходит. — Что вы делаете? — спрашивает Феликс. Джисону требуется мгновение, чтобы подавить усмешку. Он собирается с мыслями и пытается выглядеть серьёзным.  — Извините, что мы делаем? Что вы двое делаете? Это не было частью шоу. Хёнджин оглядывается, внезапно обеспокоенный тем, что если Джисон и Чанбин наткнулись на них, то и другие тоже. Он действовал инстинктивно, когда взял Феликса за руку. Он не продумал это. Он был опрометчив. Ему следовало подождать. Конечно, он должен был подождать. Он оглядывается, но никого не видит. — Не волнуйся, — быстро успокаивает его Джисон. — Только мы. — Ты сказал, что они травмировали Йенни на всю жизнь? — кричит им Чанбин. Взгляд Хёнджина стреляет в Чанбина.  — Что? — Ничего, — быстро говорит Джисон. — Пойдёмте, пока Чан не отправил поисковую группу, хорошо? Хорошо. Давайте, голубки. Они следуют за Джисоном, оба старательно игнорируя его комментарий. Хёнджин хочет дотронуться до Феликса. Хотя бы взять за руку, но не делает этого. Знает, что нельзя.  — А что с Йенни? — спрашивает Хёнджин, как только они подходят достаточно близко к Чанбину, чтобы не нужно было кричать. — Он ещё ребёнок, Хёнджин-а, — дразняще укоряет Чанбин. — Он слишком молод, чтобы такое видеть. — Йенна видел... что? — восклицает Феликс, его голос подскакивает на несколько октав. Они проходят под осветительным оборудованием. — О, мы все видели. — Сынмин, кажется, внезапно появляется из ниоткуда. Достаточно, чтобы заставить Хёнджина подпрыгнуть, за что он получает вопросительный взгляд, словно Хёнджин должен был как-то знать, что Сынмин тоже здесь. — Я сказал Ханни, что мы должны дать вам продолжить, — говорит Минхо, пожимая плечами, когда присоединяется к ним. Хёнджин оглядывается, не в силах понять, как их участники вдруг появляются из ниоткуда.  — Сколько вас здесь? — спрашивает он, кружась на месте и наполовину ожидая, что остальные просто выпрыгнут из-за колонки или чего-то в этом роде. — Мы все здесь, — говорит Чонин, высовывая голову из-за угла. — И не волнуйся, я ничего не видел. — он немного злится на Чанбина. — Чанни-хён тоже? — спрашивает Феликс, оглядываясь. — Он ушёл держать оборону, — говорит Чанбин. — Следит, чтобы руководство не пришло искать. — Мы следили, чтобы вас оставили в покое. Мы подумали, вам нужно поговорить, — указывает Джисон, пока они все продолжают идти, пробираясь мимо стаффа премии, которые слишком сосредоточены на шоу, чтобы обращать на них внимание. — Мы не знали, что вы собираетесь... ну, вы знаете. — Целоваться, целоваться, — бесполезно добавляет Минхо, издавая звуки поцелуев и демонстративно складывая пальцы вместе, ухмыляясь. — О боже, — Хёнджин прячет лицо в ладонях, что только заставляет Минхо смеяться сильнее. — Но я предсказал это первым, — объявляет Сынмин. — Нет, — немедленно возражает Чанбин. — Я предсказал первым. — Ты думал, они ссорятся, а не... — Джисон замолкает, прокашливаясь, и Хёнджин гадает, когда он начал говорить предложения, которые не собирается заканчивать. Минхо набирает воздух, готовясь громко закончить за него. Но Джисон знает его слишком хорошо и бросается к нему. Ему удаётся зажать рот Минхо рукой как раз вовремя. — Перестань помогать, хён, — говорит ему Джисон. — Здесь дети. — он смеётся, когда Минхо вяло пытается освободиться, и они оба падают вперёд, опережая остальных. Хёнджин не уверен, должен ли он продолжать прятать голову или смеяться вместе с ними. Он смотрит на Феликса. Несмотря на розовый оттенок под веснушками, он выглядит беззаботным, довольным участниками и суетой вокруг них. Они идут по коридорам, направляясь обратно в свою гримёрку. Повсюду спешащие люди, стафф и айдолы и менеджеры. Но Феликс поворачивает голову, и его глаза встречаются с глазами Хёнджина, и это всё, что он видит. Феликс. Он ухмыляется Хёнджину. Непринуждённо и счастливо, будто у него никогда и не было причин чувствовать себя иначе. Словно последние несколько часов не случились. Хёнджин уверен, что Феликс помнит это, и Хёнджин никогда не забудет. Как дорого стоило причинить боль тому, кого любишь. Помнить — значит убедиться, что это не повторится. И им нужно будет больше поговорить. Возможно, даже придумать какой-то план, как они вообще собираются это делать. Но сейчас Хёнджин принимает счастье Феликса таким, какое оно есть, и ухмыляется в ответ. Феликс протягивает руку и берёт Хёнджина за руку. Хёнджин уверен, что это инстинкт. Потребность прикасаться и оставаться на связи. Но они на виду, и они не могут. Внезапно к ним врывается Чан.  — Вот вы где. Я клянусь, я... — он замолкает, когда его взгляд падает на руку Феликса, всё ещё держащую руку Хёнджина. Первая мысль Хёнджина — отпустить. Их окружает вся индустрия. Было глупо с стороны Феликса протянуть руку, хотя Хёнджин знает, что сам был в одном шаге от того же. Ему, вероятно, следует вообще держаться подальше от Феликса, потому что у него серьёзные проблемы с не-прикасанием, когда тот рядом. Но прежде чем Хёнджин успевает что-либо сделать, Чан улыбается и хватает Сынмина. Он разворачивает его, заключая в объятия со спины. Сынмин неохотно принимает свою судьбу и не жалуется. Вместо этого он наклоняет голову, пытаясь спрятать улыбку. Хёнджин смотрит на Минхо и Джисона, которые гладят друг друга по головам и хихикают. Хёнджин понятия не имеет, что это значит. Чанбин наклоняется к Чонину, прося поцелуев, и Чонин с отвращением отворачивается. И вот так, то, что Хёнджин держит Феликса за руку, не выглядит странным или неуместным, потому что они все такие. Льнут друг к другу, потому что любят друг друга. — Итак, кто-нибудь хочет есть? — спрашивает Чан, сжалившись над Сынмином и просто держа его за плечи. — Я угощаю? — О, тогда да, — сразу говорит Джисон, отрываясь от Минхо при обещании еды. — Я-а! Еда! — слишком громко кричит Чанбин. — Хён, — жалуется Чонин и делает жесты руками, призывая Чанбина убавить громкость. — За поцелуй, — говорит Чанбин, постукивая пальцем по щеке. Чонин просто закатывает глаза и идёт за Сынмином и Чаном. Чанбин бросается за ним. — Йенна! — зовёт он, но Чонин огибает Сынмина, пытаясь держать его между ними, хихикая. — Ты голоден, Ханни? — спрашивает Минхо Джисона, поигрывая бровями. — Не смотри на меня так, — говорит Джисон и усмехается, следуя за остальными. — Что? — осмеливается спросить Минхо. — О, я тебя поцелую, — угрожает Джисон. — Прямо в губы. На глазах у всех этих людей. — когда Минхо не прекращает, Джисон вытягивает губы трубочкой и наклоняется к нему. Минхо наклоняется вперёд, будто собираясь встретить его, и Джисон в удивлении отшатывается. Он явно не ожидал этого. Тогда Минхо смеётся, и Джисон бьёт его по руке. — Что хочешь поесть? — спрашивает Феликс, потянув Хёнджина вперёд. Хёнджин отпускает руку Феликса и вместо этого обнимает его за плечи сзади. — Не знаю, малыш, — говорит он, склоняя голову на плечо. Это выглядит достаточно невинно, но Хёнджин видит, как на шее Феликса появляются мурашки, когда его дыхание касается его кожи. — Может, курицу? — предлагает он, пока они переваливаются вслед за другими участниками. Феликс облизывает губы и кивает.  — Звучит хорошо. Я люблю курицу. Хёнджин смеётся.  — Ты обожаешь курицу, — говорит он, и Феликс смеётся вместе с ним. Смех низкий и глубокий и всегда будет одним из лучших звуков, которые знает Хёнджин. Всё это легко и прекрасно, и Хёнджин чувствует лёгкость. Лёгкость и свободу, которых он не чувствовал давно, и он понимает, что он больше не так напуган. Не с Феликсом в руках и участниками, громко спорящими вокруг. Завтрашний день не так страшен, когда знаешь, что ты в безопасности и тебя любят. Хёнджин сжимает Феликса немного крепче, прежде чем отпустить, и они заходят в гримёрку, чтобы все могли переодеться и пойти есть вместе. Чанбин продолжает дразнить Чонина, а Чан говорит им обоим переодеваться. Но он не может сдержать улыбку, расплывающуюся на его губах, когда Чанбин наконец валит Чонина на диван. Они случайно будят одного из стаффа, который уснул там. Тот резко просыпается и в замешательстве оглядывается. Увидев Чанбина и Чонина, он просто нежно качает головой и оставляет их в покое. Джисон поёт во весь голос, вылезая из сценического костюма в удобную повседневную одежду. Минхо решил лечь на пол рядом с ним и смотреть в потолок по какой-то причине, а Сынмин уже одет и готов идти. — Предложение оплатить действует ещё десять минут, — предупреждает Чан. Минхо поднимается с пола, жалуясь, как старик, хотя все знают, что у него самая лучшая выносливость во всей группе. Чанбин наконец отпускает Чонина. Феликс и Хёнджин торопятся снять тесную одежду и надеть удобную. Все готовы ровно через восемнадцать минут, но Чан ничего не говорит. Они выходят, все громкие и счастливые после шоу. Хёнджин и Феликс идут рядом, время от времени толкая друг друга плечом, хихикая и дурачась, потому что теперь они могут. Они выходят из здания, и воздух свежий и холодный, белые облачка пара вылетают изо рта при выдохе. Феликс танцует перед Хёнджином. Лёгкий на ногу, он скачет задом наперёд.  — Курица, курица, — поёт он, делая свой голос максимально низким. Он завораживает на сцене, но Хёнджин думает, что больше всего любит его таким. Дурашливым и милым, и таким очень Феликсом. Хёнджин засовывает руки в карманы, чтобы не схватить его и не поцеловать прямо здесь и сейчас. Вместо этого он смеётся, и всё лицо Феликса озаряется радостью. Он танцует немного ближе к Хёнджину, строя ему рожицы, пока Хёнджин не запрокидывает голову и снова не смеётся. Его взгляд падает на Феликса перед ним, и он замечает маленькую белую штучку, приземлившуюся на нос Феликса. Не думая, он протягивает руку и стряхивает снежинку. Феликс замирает, улыбка всё ещё играет на его губах. Хёнджин тоже замирает. — Снежинка, — говорит Хёнджин, поднимая палец. Но крошечная снежинка уже растаяла на его коже. Он видит, как другая приземляется на щеку Феликса. А затем ещё одна и ещё. — Снег идёт! — кто-то восклицает, но Хёнджин не уверен кто, слишком увлечённый Феликсом. Больше снежинок падает и приземляется в его волосы, и они оба одновременно смотрят вверх. Всё больше снега падает с тёмного ночного неба. Крошечные, идеальные снежинки, сверкающие, когда падают. Хёнджину кажется, что он слышит смех Джисона и Сынмина, прежде чем они с Феликсом снова смотрят друг на друга, пока снег падает вокруг них. — Первый снег, — говорит Феликс и широко, ярко улыбается, и Хёнджин не смог бы отвести взгляд, даже если бы попытался. Хёнджин мягко улыбается в ответ, и он уверен, что вся его любовь сияет в его глазах, когда он смотрит на Феликса. Он не знает, как теперь может смотреть на него иначе. Возможно, Хёнджин всегда так на него смотрел. Даже когда пытался не смотреть. Хёнджин наклоняется, близко, но не слишком. Он вдыхает запах Феликса. Феликса, холодной ночи и снега. Остальные участники смеются, и Феликс поворачивает голову, чтобы посмотреть, как они танцуют в снегу. Феликс усмехается, и Хёнджин склоняет голову ему на плечо, тоже улыбаясь им. — Я действительно люблю тебя, Ёнбокки, — шепчет Хёнджин, и Феликс поворачивает голову обратно, его улыбка становится шире. — Я знаю, — говорит он, и его руки скользят под куртку Хёнджина, и он обнимает его за талию. — Я постараюсь не держать слишком сильно. — Ты можешь держать так сильно, как хочешь, — говорит Феликс с мягким вздохом. — Только не отпускай снова. Они меняют положение, чтобы держаться друг за друга, пока падает снег. Белый, красивый и новый. Хёнджин морщит нос от холода и прижимается ближе к Феликсу и теплу, которое разливается везде, где они соприкасаются. Остальные оставляют их в покое на некоторое время, а затем начинают горланить фальшивые любовные песни. Хёнджин и Феликс неохотно отпускают друг друга и смотрят на участников. Все они ухмыляются и поют, как будто это тоже облегчение для них. Затем Хёнджин наклоняется и зачерпывает снег с земли, и Феликс делает то же самое. Они бегут и кидают его в участников. Но снег слишком пушистый, так что в итоге они просто выбрасывают в воздух облако снега. Оно сверкает в уличных фонарях, и все смеются. Джисон держится за живот и смеётся, звуча как старик. Чонин, всё его лицо умильно сморщивается, щёки розовые от холода, он держится за руку Сынмина, пытаясь согреться. Сынмин смеётся громко и свободно, как это часто бывает, когда он с ними. Феликс наклоняется, чтобы зачерпнуть ещё снега. Он бросает его, и рассыпаются холодные, прекрасные искры. Глаза Минхо широки и счастливы, и звук его смеха каким-то образом идеально сочетается со смехом Джисона. Словно они так привыкли смеяться вместе, что их ритмы синхронизировались. Чан тоже смеётся, глядя на них всех, будто они для него самые дорогие в мире сокровища. Чанбин качает головой, даже когда улыбается, как будто ему стыдно, что его друзья могут быть настолько плохи в таком простом деле, как бросание. Наконец Хёнджин и Феликс подходят и присоединяются к ним, вливаясь в группу, идя по снегу и городским улицам. Всё белое и красивое. От года осталось немного. И новый год кажется полным возможностей. Им ещё многое предстоит создать, открыть и увидеть. Никто не знает, что принесёт будущее — было бы неинтересно, если бы знали. Но прямо сейчас, в этот момент, все они уверены, что ничто не сможет их остановить, пока они вместе. Ничто. —⊱≼≽⊰—