Over and over again/Снова и снова

Время давно потеряло смысл. Месяцы или годы, мгновения или целые тысячелетия прошли с тех пор, как он упал с Биврёста — это едва ли имело значение. Не тогда, когда единственным, что он мог помнить, была боль. Бесконечная агония в каждой клеточке его существа. В нем не осталось ни единого места, которое бы не ныло. Если они не истязали его тело, кромсая кожу клинками и плетью в попытках добиться послушания, они работали над его разумом. Их чародей — существо, чье имя он забыл, — сначала обрушивался на его ментальные щиты, нанося удары всей своей мощью, чтобы разбить их еще хоть немного. Его работа была грубой, ужасной. Но она не приносила облегчения. Напротив, из-за этого процесс становился еще мучительнее, вытягивая те немногие капли сил, что у него оставались, пока он не начинал плакать и умолять о пощаде. Что еще хуже, покоя не было вовсе. Даже в те краткие моменты передышки, когда похитители давали ему вздохнуть, чтобы не сломать окончательно, они всё равно находили путь внутрь. Воспоминания. Видения всех худших моментов его жизни плясали перед глазами. Снова и снова он видел себя в хранилище, слушающим, как Всеотец говорит правду о его происхождении. Затем он просыпался, чтобы увидеть мириады других мгновений: каждый подслушанный шепот, каждое оскорбление и спор, возникшие из-за того, что он не был тем, кого народ ожидал увидеть в своем принце. О, если бы они только знали, насколько оправданным было их презрение. Не по тем причинам, что они называли, но всё же оправданным. Кадры проносились вспышками. Редко — хорошие, но даже когда те пробивались сквозь пелену магии, у них всегда был горький привкус. Гнев и боль усиливались, вгрызаясь в саму его душу, заставляя его задыхаться, неистовствовать и плакать от собственного бессилия. Они отравляли его дух. Одурманивали разум, чтобы он наконец сдался. Он всё это понимал, но каждый божий раз чувствовал, как становится всё слабее и слабее. С каждой новой волной его щиты мерцали всё сильнее. С каждой новой волной шепот о предательстве и ярости становился в его голове чуть громче. «Они все знали», — безжалостно твердили голоса, нажимая на самые больные места. — «Они знали и скрывали это от тебя. Все они лгали и заставляли тебя сомневаться в себе, пока причина их отчужденности оставалась для тебя недосягаемой». «Разве ты не думаешь, что заслужил это? Разве ты не думаешь, что они заслуживают платы за свое предательство?» Он знал, что это нелогично, и продолжал спорить. Иногда про себя, иногда вслух, давно перестав заботиться о том, как это выглядит или звучит со стороны. Не то чтобы его мучители были против. Напротив, они, скорее всего, наслаждались его бредом. Упивались тем, каким жалким и нестабильным он казался, радуясь зрелищу его ускользающего рассудка и принимая это как знак того, что цель близка. — Один никогда бы им не сказал, — шептал он себе, раскачиваясь из стороны в сторону и цепляясь за последние нити здравомыслия. — Для него это было бы позором. Или кто-то бы проговорился. Они не могут мне лгать. «И всё же они лгали», — напоминали воспоминания. — «Они смотрели тебе в глаза, отчитывали за то, что ты растратил впустую, и ни разу не обмолвились. Один, Тор». «Фригга. Она не могла не знать. В конце концов, она тебя вырастила». — Ей было запрещено говорить мне. «Может быть, даже Хелена. Что, если она тоже знала?» Он скулил и задыхался, бился головой о ближайшую стену, чтобы заставить всё это замолкнуть. Но тишина не наступала, голоса лишь становились сильнее и неумолимее каждый раз, когда ему удавалось убедить себя, что всё это ложь. Это не могло быть правдой. Глубоко внутри он знал, что это не так. Однако боль была слишком сильной, слишком глубокой и свежей, чтобы слушать ту малую часть себя, что еще не затерялась в бесконечном цикле пыток. Воспоминания — те самые, за которые он пытался цепляться, — кружили в голове. Окрашенные предательством, они содержали ровно столько зацепок, чтобы подпитывать чужую силу. А там, где фактов не хватало, их дополняла магия извне. Хелена не была мастером ментальных искусств. Когда-то он это знал, сам пробовал обучать её после того, как её наставник сдался. Но что, если она всё же знала? Что, если знала и лгала? Осталось ли хоть что-то, во что он мог верить, если даже их отношения были ложью? Как давно всё это началось? Была ли в его жизни хоть капля правды? Или он жил в мире, созданном другими, с тех самых пор, как Всеотец украл его из того храма? — Она бы никогда так со мной не поступила, — пытался спорить он, взывая к рассудку. «Неужели?» — шептала агония. — «Разве она ушла бы, если бы не знала?» — У неё была миссия. Не было никакой возможности... «В самом деле? Или, может быть, ей просто надоело притворяться?» «В конце концов, ты — чудовище. Удивительно, как другие терпели тебя так долго». «Им следовало убить тебя». Он устал. Устал пытаться объяснить себе вещи, в которые не верил и не мог поверить. Ничто не имело смысла. Поэтому, когда ему дали объяснение, он вцепился в него. Они знали и лгали ему. Он был не более чем монстром, которого надеялись использовать в нужный момент, — ни сыном, ни братом, коим он себя считал. И не мужем. Никогда не мужем. В конце концов, невозможно ведь, чтобы кто-то полюбил такого зверя, как он, верно? Он сдался — он это понимал. И осознание этого было, пожалуй, самым жестоким из всего. Он продержался еще несколько дней — или то были месяцы? — прежде чем окончательно сломаться. Вскоре настал день, когда они нашли его свернувшимся на боку, бессмысленно пялящимся в стену; затылок был залит кровью. В этот день они наконец остановились. Несколько пар рук рывком подняли его на ноги. Он покорно последовал за ними, пока его мыли и залечивали раны ровно настолько, чтобы он пребывал в агонии, но мог функционировать. А затем они толкнули его на колени перед своим господином. Его голова была низко опущена, когда это существо грубо вложило скипетр в его руки и поведало о новой миссии. Ободрение, услуга, которую он должен был оказать им, прежде чем его наконец освободят от их хватки и жестокости. Магия посоха была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал раньше. Её прикосновение было прохладным для его истерзанного разума, успокаивающим так, как, он был уверен, уже и не бывает. Она не ломала его. Не бушевала и не давила, не резала кожу, как их клинки, и не причиняла боли, как стена его камеры. Это должно было бодрить. Смена обстановки, внезапный пряник после того, как ему не предлагали ничего, кроме кнута, на протяжении бог знает какого времени. Но бодрости не было. Не осталось сил даже на то, чтобы почувствовать крупицу облегчения от обещания, что всё это наконец закончится. «Ты заслуживаешь трон», — шептал посох, обвивая его мысли, оттесняя всё, что ему не нравилось или казалось ненужным. К тому моменту он был слишком далеко, чтобы обращать на это внимание. — «Они лгали тебе, так пусть же они сгорят. Есть другие миры. Другие существа, которых ты мог бы контролировать и которые будут обязаны уважать твою силу». «И ты можешь получить всё это. Единственная цена — Тессеракт». — У тебя есть сила. И у тебя будет армия. Принеси мне куб, и ты сможешь забрать Землю себе и своим солдатам, юный принц. Он поднял голову, губы сами собой искривились в зловещей ухмылке. — Я не подведу вас, — хрипло произнес он, глядя прямо в глаза существу. — Всё, что вы пожелаете из того мира, будет вашим. — Великолепно. Тогда принеси мне куб, сын Лафея. Сам того не желая, он открыл портал. Пронзительно-голубые глаза наблюдали, как энергия кружится и поднимается, формируя устойчивый переход. Он шагнул сквозь него, не задумываясь ни на миг. Если даже его жена лгала, то меньшее, что он заслуживал, — это месть.