Памятник родительскому терпению

— Кими, ты съел яйцо? Я тебя спрашиваю, вот это вот, что лежало на тарелке, его уже нет. Ты его съел? Джордж стоял над кухонным столом, уперев руки в бока, как памятник родительскому терпению, и гипнотизировал взглядом пустую детскую тарелку с осыпавшейся скорлупой. — Да! — с вызовом ответил Кими, даже не пытаясь сделать виноватое лицо. Джордж выдохнул. Глубоко. Потом ещё раз. — Мы же договаривались. Я просто сварил его на пробу. Просто. На. Пробу. Ты должен был чуть-чуть откусить. Ты хоть немного помнишь, что было, когда тебе было два года? Кими задумался ровно на секунду, после чего радостно закивал: — Помню! Я был маленьким! — Отёк Квинке — это не шутка! — Джордж уже не говорил, а почти скулил, потому что за последние несколько часов этот ребёнок успел: разлить сок на диван (светлый, дизайнерский, мать его), попытаться подстричь челку маникюрными ножницами (хорошо, что криво — заметили сразу) и категорически отказаться надевать носки, потому что «они колются», хотя раньше он носил их не снимая. А теперь ещё и яйцо. Кошмар! Макс, как назло, уехал в свой гараж ещё затемно — у них там какой-то сложный заказ, двигатель от старого Порше, который клятвенно обещали собрать к четвергу, а он, Джордж, остался один на один с шестилетним стихийным бедствием. И надо же было именно сегодня, впервые за всё время, решиться оставить его одного. Всего на полчаса. Добежать до магазина за углом. Потому что дома кончилось молоко, а Кими без какао на ночь — это сильнее любого стихийного бедствия, это его конец света, их с мужем маленький персональный апокалипсис с подвываниями и лежанием на полу морской звездой. — Всё, зайка, — Джордж подхватил сына под мышки и ссадил со стула — Я ухожу ненадолго. Если вдруг — что угодно, даже крошечный зуд в горле, крошечный прыщик — ты сразу звонишь Максу или мне. Или по любой другой причине. Телефон на столе. Понял? — Понял, — беззаботно кивнул Кими, шлёпая босыми пятками по паркету. — И пожалуйста, — Джордж натянул куртку, нашаривая в кармане ключи, — закрой за мной дверь. На замок. На верхний замок. На тот, который большой, а не на нижний. Слышишь? — Угу. — Что «угу»? Какой замок? Повтори! — Верхний, — фыркнул Кими. — Спасибо. Я люблю тебя. Через двадцать минут буду. Двадцать минут превратились в тридцать пять, потому что в магазине, как всегда в субботу вечером, была очередь, а кассирша очень медленно пробивала чью-то тележку, полную банок с кукурузой. Джордж нервно перебирал пальцами, поглядывая на телефон. Ни одного пропущенного. Тишина. Хорошая тишина. Спокойная. Пакет с молоком, хлебом, пачкой каких-то диетических хлопьев (потому что Макс их внезапно полюбил и теперь ест, как не в себя, а старые кончились) и чем-то жевательным для Кими приятно оттягивал руку. Джордж почти расслабился. У двери кваритиры он машинально нажал на ручку — заперто. Молодец, зайчонок, закрыл. Джордж поставил пакет на коврик, достал ключи, вставил в нижний замок, повернул — щелчок. И потянулся к верхнему. Стоп. Верхний замок изнутри был заперт на защёлку. Массивную, старую, ещё от прошлых хозяев квартиры, защёлку, которая открывалась только с той стороны. Снаружи ключа для неё не существовало в природе. Вообще. Джордж нажал на звонок. Трель разлилась по квартире и затихла. Никто не шёл. Он нажал ещё раз. Дольше. Настойчивее. Тишина. — Кими! — позвал он сквозь дверь, сначала спокойно, потом громче. — Кими, открой, пожалуйста, папа пришёл! Я руки занял, тут молоко тяжёлое! Открой дверь, солнышко! Тишина. Сердце пропустило первый, самый глухой удар. Джордж прижался ухом к двери. Ни звука. Ни шагов, ни шуршания, ни включённого в комнате мультика. Ни-че-го. В голове мгновенно закрутился хоровод из всего, что он читал в родительских чатах, видел в новостях и представлял в своих худших ночных кошмарах. Отек Квинке развивается стремительно, может начаться с покалывания в горле, с одного-единственного прыщика, а через пятнадцать минут — дыхательные пути перекрыты, и всё. И ВСЁ. Руки стали ледяными. Джордж бросил пакет на пол, даже не заметив, как бутылка молока глухо стукнулась о бетон, и начал колотить в дверь уже кулаками. — КИМИ! КИМИ, ОТКРОЙ СЕЙЧАС ЖЕ! Тишина. Гулкая, ватная, звенящая в ушах. Паника — это не волна. Волна накрывает и отпускает. Паника — это прилив, который заливает лёгкие медленно, но неумолимо, оставляя тебя барахтаться в ледяной воде очевидных, логичных, невыносимых мыслей. Джордж набрал Макса трясущимися пальцами. Гудок. Второй. Третий. — Да, Джордж? — голос мужа был сосредоточенным, чуть приглушённым, на заднем плане слышалось металлическое позвякивание. — Дорогой, милый, родной, приезжай, пожалуйста, приезжай, приезжай прямо сейчас. Я… я не могу открыть дверь. Кими закрылся изнутри на верхний замок. Он не открывает. Он не отзывается. Он съел яйцо, Макс. Варёное. Перед моим уходом. Я просил не есть, а он съел. А теперь тишина. Я стучу — он не отвечает. Я звоню — он не идёт. Повисла пауза. Секунда, за которую Джордж услышал, как на том конце провода резко перестали звенеть инструменты. — Я выезжаю, — голос Макса стал жёстким и собранным. — Не вешай трубку. Продолжай стучать. Джордж, он мог просто уснуть. Ты же знаешь, он вредничал всё утро. Мог вырубиться. Он спит очень крепко. Джордж хотел верить в это. Хотел. Но перед глазами стоял двухлетний Кими с отекшим лицом, трубки в вене и испуганные глаза медсестры. Он продолжал колотить в дверь, уже сбив костяшки в кровь, даже не замечая этого. — Если уснул, почему не просыпается? Я так ору, что соседи сейчас вызовут полицию. Макс, если у него там отёк… — Рас, я буду через десять минут. Слышишь? Десять минут. Жди у двери и стучи. Если что — звони в скорую сразу, не жди меня. Десять минут превратились в вечность. Джордж стучал, звонил, кричал, периодически прижимаясь ухом к холодной двери и пытаясь услышать хоть что-то. Ничего. Когда на лестничной клетке послышались быстрые тяжёлые шаги, он готов был заплакать от облегчения и ужаса одновременно. Макс, в промасленной рабочей куртке, со сбитым дыханием, взлетел на площадку. Бросил взгляд на разбитые костяшки мужа, на пакет с продуктами, сиротливо валяющийся у стены, на белое, как мел, лицо. — Не открыл? — Не открыл, — севшим голосом подтвердил Джордж. Макс не стал ничего говорить. Вместо этого шагнул вперёд и крепко обнял его. Джордж уткнулся лицом в промасленное плечо и почувствовал, как бешено колотится сердце Макса — такое же испуганное, как и его собственное. — Прости, я грязный как чёрт, — хрипло пробормотал Макс куда-то в висок, прижимая его крепче. — Прости, не переоделся. Прости, что не был здесь сразу. Потом отстранился ровно настолько, чтобы взять руку Джорджа в свои — осторожно, почти невесомо — и прижаться губами к разбитым, саднящим костяшкам. — Ты сделал всё, что мог. Слышишь? Ты стучал, ты звонил, ты был здесь. А теперь просто выдохни. Совсем чуть-чуть. Я рядом, и я сейчас что-нибудь придумаю. Джордж выдохнул — прерывисто и рвано, но всё-таки выдохнул. А Макс ещё на секунду задержал его руку в своей, после чего коротко кивнул, отпустил, развернулся к двери и начал со всей силы бить еë плечом. Джордж видел, как напрягаются мышцы под курткой, как дрожит дверная коробка, но дверь была старая, дубовая, сделанная на совесть ещё тогда, когда строили этот дом. Она не поддавалась. Макс выругался сквозь зубы, отошёл на шаг и ударил ногой в район замка. Удар, ещё удар. Бесполезно. Дверь стояла, как скала. — Нужно вызывать службу спасения, — выдохнул Джордж. — И скорую. Сразу скорую. — Пока они доедут… — Макс замер, тяжело дыша. — Сегодня же какой-то дурацкий городской праздник, фейерверки эти, повсюду пробки. Пока они приедут, мы можем успеть разбить окно и залезть через кухню. Это первый этаж, решётки хлипкие. Джордж тут же представил, как Макс лезет через разбитое окно, режет руки о стекло, как кричит на него Кими, которого они не могут вытащить… Паника снова подкатила к горлу, и Джордж на секунду замер, глядя в напряжённую спину мужа. Макс стоял у двери, всё ещё восстанавливая дыхание после бесплодных попыток, опустив плечи, но не сдавшись. Джордж сделал шаг к нему, коснулся ладонью его плеча — промасленная ткань была холодной и грубой под пальцами. Макс обернулся, и в этом движении было столько усталой готовности продолжать бой, что у Джорджа защемило где-то глубоко внутри. Он потянулся ближе, прижался губами к его виску — коротко прошептал: — Прости. Я отойду на минуту. Нужно позвонить Алексу. Я не знаю, что делать, и он, возможно… Макс не дал ему договорить. Взял его лицо в ладони — у него всё ещё дрожали руки — и поцеловал в висок в ответ. — Конечно, — тихо сказал он — Конечно, иди. Я пока подумаю ещё. Джордж задержал дыхание на долю секунды, кивнул и отошёл в сторону, доставая телефон. Набрал Алекса. Лучший друг. Единственный, кто умеет говорить спокойно, даже когда мир рушится. — Джордж? По какому поводу? — Алекс, — голос Джорджа сорвался — Алекс, я не могу попасть домой. Кими внутри. Один. Закрыт. Он съел яйцо, у него может быть отёк Квинке, а мы не можем открыть эту чёртову дверь. Макс пытается её выломать, она не поддаётся. Я не знаю, вызывать ли спасателей или бить окно, я не знаю, что делать, Ал… — Стоп, стоп, стоп. Тише. Джордж, выдохни. Давай по порядку. Он не отвечает? Вообще никаких звуков? — Вообще. Тишина. Как будто там никого нет. — У него в комнате окна закрыты? Может, он в наушниках? Или в ванной? — Ванная рядом со входом, он бы услышал. Я так колотил... Он бы услышал. Алекс помолчал. Джордж слышал, как он размеренно дышит — явно пытался успокоить не столько себя, сколько друга. — Слушай. Я понимаю твой страх. Я всё понимаю. Но есть очень большой шанс, что мелкий просто вымотался и уснул мёртвым сном. Он же весь день скакал, как всегда? Вредничал, эмоционировал, скандалил? Дети от такого дико устают. Они вырубаются так, что хоть из пушки стреляй. У тебя у самого в детстве было? Джордж судорожно вспоминал. Было. А его старший брат в детстве мог уснуть хоть под работающий перфоратор. — Да, но, Алекс… — Никаких «но». Ты сейчас на адреналине, и тебе кажется, что случилось самое страшное. Но статистика, дружище, за то, что он просто спит. Крепко спит в своей кровати. Макс рядом? — Рядом. Пытается дверь выбить... — Ого. Ну, пусть попробует. Если не получится — вызывайте спасателей. Но пока они едут, вы всё равно будете пытаться. И если там что-то серьёзное — скорая уже понадобится. Но, Джордж… скорее всего, она не понадобится. Ты меня слышишь? Джордж слушал и кивал, как болванчик, глядя в стену. А потом просто вышел из подъезда. Ему нужно было выдохнуть. Отойти от этой двери, от этих звуков ударов. На улице уже зажглись фонари. Где-то на другом конце города бухали первые залпы салюта — праздничные. Небо было чистым, просто удивительно чистым для этого времени года, и на нём уже проступили первые, самые смелые звёзды. Джордж поднял голову, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, и не мог их остановить. Небо было красивым. Таким бесконечно далёким и спокойным. И эта красота вдруг так грубо контрастировала с тем, что творилось у него внутри, что он тихо всхлипнул прямо в трубку. — Алекс, небо такое звёздное, — прошептал он. — Почему, когда так страшно, небо такое красивое? Это какое-то издевательство. — Это напоминание, что мир большой и он не рухнет, даже если тебе кажется, что всё летит в тартарары, — тихо ответил Алекс. — Возвращайся к двери. Давай. Я буду тут. Но Джордж не мог сдвинуться с места. Слёзы текли, и вместе с ними выплёскивалось то, что он гнал от себя последние полчаса, — липкое, удушливое чувство вины. Он прижал трубку крепче, почти вдавливая её в ухо, и заговорил — быстро и сбивчиво. — Я плохой родитель, Алекс. Я оставил его одного. В первый раз. Понимаешь? До этого я всегда оставлял его только с кем-то — с тобой, с Ландо, с няней, да хоть с соседкой. Всегда был кто-то, кто мог позвонить мне, кто знал, что делать. А сегодня я решил, что ничего не случится. Подумал: полчаса, магазин за углом, да и отёк Квинке, если бы начался от яйца, он бы уже начался за эти часы. Я же не сразу ушёл, я ждал. Я сидел и смотрел на него, как дурак, и думал: ну всё, опасное время прошло, можно выдохнуть. Он перевёл дыхание — судорожно, со свистом, — и продолжил, уже тише, но с каким-то отчаянным надрывом: — И вот я здесь. Стою под этим дурацким красивым небом, а мой сын за дверью, и я даже не знаю, дышит он или нет. Я не знаю, Алекс. Он замолчал на секунду, а потом признался — то, чего никогда и никому не говорил, о чём никогда не думал всерьёз: — Я вообще ни во что не верю. Ни в каких богов, ни в судьбу, ни в высшие силы. Никогда не верил. Но если это поможет, если хоть что-то поможет… я готов молиться. Хоть кому. Понимаешь? Кому угодно. Хоть чёрту, хоть сатане самому. Я готов что угодно пообещать, что угодно отдать. Даже себя. Только бы с ним всё было хорошо. В трубке повисла тишина — наверное, Алекс подбирал слова. А звёзды над головой горели всё так же отстранённо и красиво. — Возвращайся к двери, — повторил Алекс наконец, и в его голосе не было осуждения. Только тепло. — Иди, Джорджи. Иди, а я буду с тобой. Джордж собирался вернуться, но телефон завибрировал входящим от Макса. Он резко прижал трубку к уху, сердце ухнуло в пятки. — Поднимайся, поднимайся быстро. — Что? Что случилось? Ты внутри?! — Поднимайся, говорю. Всё хорошо. Он открыл. Джордж бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Когда он взлетел на площадку, Макс стоял в дверном проёме, а рядом с ним, щурясь от яркого света и почёсывая кулачком глаз, стоял Кими. В помятой пижаме со Спайдерменом. Живой. Тёплый. Абсолютно здоровый. Он сонно подтянул спадающие пижамные штаны и недовольно пробурчал: — Вы чего орёте? Я сплю вообще-то. Джордж рухнул на колени прямо в коридоре и сгрёб его в охапку. Прижал к себе так сильно, что Кими возмущённо крякнул. Макс стоял рядом, прислонившись к дверному косяку, и молча смотрел на них. Его руки всё ещё чуть подрагивали. — Ты почему не открывал? — голос Джорджа дрожал и срывался. — Я звонил, я стучал. Ты нас с твоим папашей до смерти напугал! Кими, кажется, только сейчас начал понимать, что масштаб катастрофы слегка крупнее, чем «меня разбудили раньше времени». Он нахмурился, переваривая информацию, и выдал с совершенно обезоруживающей честностью: — А у меня кровать далеко от входа. И я укрылся с головой. Джордж то ли всхлипнул, то ли рассмеялся. Макс присел рядом на корточки и запустил пятерню в растрёпанную шевелюру сына, осторожно ощупывая лимфоузлы — профессиональная родительская. — Горло не болит? Чесаться ничего не чешется? Покажи язык, — скомандовал он. Кими послушно высунул язык, потом показал руки, потом вытянул шею. Ничего. Ни единого пятнышка. Джордж сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и прижимал к себе сына, чувствуя, как колотится его собственное сердце — уже не от ужаса, а от облегчения. Через час они сидели втроём на кухне. Кими уплетал какао, за которым отправился Джордж, и уже клевал носом — второй раз за вечер. Джордж пил чай с успокоительным — Макс выудил из аптечки старую упаковку пустырника, заварил в большой кружке, придвинул к мужу и молча поцеловал в висок, пока ставил кружку на стол. Джордж только выдохнул в ответ и обхватил горячую керамику обеими ладонями, чувствуя, как дрожь в пальцах понемногу сходит на нет. Сам Макс вертел в руках кружку с остывшим кофе и задумчиво изучал взглядом злополучный верхний замок. — Мы поменяем эту дверь, — тихо произнёс — На другую. С нормальным замком. Или с защёлкой, которая открывается с обеих сторон. Завтра же позвоню мастеру. — Да, — выдохнул Джордж, не сводя глаз с клюющего носом сына. — Завтра же. Кими зевнул, отставил кружку и, не открывая глаз, озвучил: — Пап, а можно мне ещё одно яйцо? Мне оно очень понравилось! Джордж и Макс переглянулись. — Нет, — хором сказали они. Кими обиженно вздохнул и практически стек со стула — пришлось ловить. Укладывали они его вдвоём: Макс тащил на руках, а Джордж, прежде чем подоткнуть одеяло, на секунду задержался в прихожей, достал телефон и открыл приложение круглосуточной аптеки. Несколько нажатий — и заказ на успокоительное посильнее улетел в корзину. Он сделал это почти на автомате: подумал, что пустырник пустырником, но в доме всегда должно быть что-то серьёзное. На случай. На вот таких вот непредвиденных обстоятельств, чтобы не бегать потом в панике по аптекам. Потом он поправил одеяло, поцеловал сына в макушку и тихо прикрыл дверь в детскую. Кими уже неразборчиво что-то бурчал во сне. После этого дом наконец затих. Джордж и Макс переместились в гостиную. Включили телевизор — фоном шёл поздний повтор футбольного матча, который они собирались посмотреть ещё вечером. Звук убавили почти до нуля, но картинка и привычная обстановка делали своё дело. Это был их ритуал — футбол, поздний ужин, бутылка вина на двоих в обычные дни. Сегодня вино никто не достал. Макс поднялся, достал из холодильника бутылку пива и открыл её с тихим щелчком. Джордж разогрел то, что должно было стать ужином, — курицу с овощами, оставшуюся со вчерашнего дня, — и они ели перед телевизором, почти не разговаривая. Макс сидел, вытянув ноги, и время от времени бросал короткие взгляды на мужа. Джордж смотрел в экран, но явно не видел счёта. Тогда Макс потянулся и положил руку ему на колено, а Джордж накрыл его ладонь своей. — Ты отличный отец, — тихо сказал Макс, не оборачиваясь от экрана. — Я знаю, ты сейчас себе там накрутил. Но это не так. Ты замечательный. Джордж моргнул и сглотнул. — Мы, конечно, оба хороши. Они помолчали, глядя, как по полю перемещаются крошечные фигурки игроков. В комнате было уютно и тихо, и только теперь Джордж заметил, что Макс время от времени чуть заметно поводит правой рукой — осторожно, будто проверяя. Джордж перевёл взгляд на его плечо, которое час назад с таким остервенением врезалось в дубовую дверь, и нахмурился. — Как плечо? — спросил он, кладя ладонь на предплечье мужа и слегка надавливая, чтобы тот перестал двигаться —Болит? — Да нормально всё, — отозвался Макс — Ощущения, конечно, не самые приятные. Но ничего серьёзного — поболит недельку и пройдёт. Он сделал паузу и повернулся к Джорджу уже лицом, убирая руку с колена, чтобы переплести их пальцы. — Даже если и не пройдёт за неделю — оно того стоило. Честно. Я бы ещё раз бил, если бы понадобилось. Потому что в итоге на этот грохот вышел Кими. А ради этого никакое плечо не жалко. Джордж выдохнул и покачал головой. — Ты невозможный человек, Ферстаппен. — Ага, спасибо, — отозвался Макс и, притянув его руку к себе, поцеловал костяшки — И всё у нас будет хорошо. Прошло около получаса. Джордж почти допил чай и начал дремать, Макс лениво следил за перемещением игроков по полю, когда в тишине квартиры резко, зазвонил домофон. Джордж подскочил раньше, чем осознал, что делает. Тело сработало быстрее мозга: он буквально в три шага пересёк коридор и схватил трубку домофона, пока трель не разбудила Кими. — Да? — Доставка, — раздался равнодушный голос курьера. Джордж выдохнул и нажал кнопку открытия двери. Через минуту он уже стоял в дверях квартиры, принимая небольшой бумажный пакет, и благодарил курьера шёпотом, почему-то прижимая палец к губам. Когда он вернулся в гостиную с пакетом в руках, Макс поднял бровь и перевёл взгляд с футбола на мужа. — А это что? Джордж присел на диван, поставил пакет на журнальный столик и чуть виновато пояснил: — Помнишь, я говорил, что надо пополнить аптечку? Ну, на случай чего-то такого. — он неопределённо обвёл рукой воздух, имея в виду весь этот вечер. — Заказал, когда укладывали Кими. Решил, что такие вещи должны быть дома всегда. Не только пустырник, но и что-то посерьёзнее. От сердца там, от нервов, на будущее. Макс отставил пиво, придвинулся ближе и приобнял Джорджа за плечи, притягивая к себе. Потом коснулся губами его виска — коротко и бережно. — Правильно сделал. Ты вообще у нас за предусмотрительность отвечаешь, я бы так быстро до всего не додумался. Джордж фыркнул и привалился к нему, чувствуя, как его собственное сердце наконец начинает стучать ровнее, а тепло сбоку — родное, надёжное — делает весь этот безумный вечер чуть менее безумным. — Пусть лежат, — сказал Макс, снова берясь за пиво. — Надеюсь, сегодня больше не пригодятся. Джордж кивнул, и они вернулись к футболу. Они просидели так ещё около часа, когда из коридора раздался тихий, но отчётливый топот босых ног. Оба тут же повернули головы на звук — Кими прошмыгнул мимо двери гостиной в туалет, прижимая руку ко лбу. Джордж и Макс переглянулись ровно секунду, и Джордж уже был на ногах. — Кими? — он почти бесшумно оказался у двери ванной, заглянул внутрь и... Мальчик стоял у раковины, опустив руку, и из-под ладони, скрывавшей бровь, стекала струйка крови — ярко-красная на бледной коже. Кими удивлённо моргал, глядя на свою перепачканную ладонь. — Пап, я не знал, что у меня кровь, — сообщил он виновато. — Я просто почувствовал, что очень тепло. Сначала прижал холодную игрушку, а потом решил пойти умыться, потому что стало прямо горячо. — Так, спокойно, — Джордж опустился рядом с ним на колени, аккуратно отвёл его руку и осмотрел ранку над бровью. Кровь текла прилично — как оно всегда и бывает с рассечениями в этой зоне. — Макс! Макс уже стоял в дверях, оценивая обстановку. Джордж поднял на него взгляд и скомандовал: — Аптечка. Всё, что есть для обработки ран: хлоргексидин или перекись, ватные диски, пластырь хороший. И полотенце чистое. Быстро. Макс исчез и вернулся буквально через полминуты с полным набором. Вдвоём они быстро остановили кровь — Джордж прижимал салфетку, пока Макс рылся в аптечке, потом промыли ранку под удивлённо-терпеливым взглядом Кими, который шипел, когда щипало, но держался стойко. Когда кровь наконец остановилась и стало видно, что это небольшое рассечение брови — неприятное, но неглубокое, — Джордж усадил Кими на край ванны и присел перед ним на корточки. — Ну-ка рассказывай, — потребовал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Что произошло? Ты же спал. — Я сначала спал, — начал Кими. — А потом проснулся, и у меня осталось очень много энергии. Прям очень-очень. Я попробовал отжиматься. Джордж моргнул. Макс, стоявший в дверях ванной, прижал пальцы к переносице. — Отжимался, значит, — повторил Джордж. — Ага. Долго отжимался. Не помогло. Тогда я начал ходить приставными шагами, — Кими для наглядности изобразил ногами движение, чуть не заехав Джорджу по руке. — Тоже не помогло. И тогда я решил покачаться на канате, который висит рядом со шведской стенкой. — О боже, — прошептал Макс. — И пока я качался, я врезался в саму шведскую стенку. Прямо сюда, — он показал пальцем на раненую бровь. — Сначала было не больно, а потом стало очень тепло, и я пошёл умываться. Джордж закрыл глаза, досчитал до трёх и открыл снова. Потом поднял взгляд на Макса. — Мне, пожалуй, стоит выпить те таблетки, что привёз курьер. Прямо сейчас. — Пей, — согласился Макс. — Я пока закончу. Джордж поднялся, потрепал сына по макушке и вышел из ванной. Макс опустился на край ванны вместо него, обработал ранку ещё раз — она снова защипала, пришлось осторожно дуть, пока Кими морщился и хихикал, — а потом аккуратно заклеил рассечение пластырем. Получилось почти ровно. Через пару минут Джордж вернулся, держа в одной руке стакан воды, а в другой — упаковку с успокоительным и инструкцию. Он застыл в дверях ванной, глядя, как Макс заканчивает с пластырем и спросил: — Макс, господи, а можно ли это мешать с алкоголем? У тебя же было пиво. Надо посмотреть в инструкции. День сегодня какой-то безумный. Макс обернулся через плечо. — Ты посмотри, — попросил он. — Если мешать нельзя — я не пил, считай. Но мне кажется, в такой вечер, как сегодня, можно всё. Даже немного алкоголя с успокоительным. Исключительно в медицинских целях.