Передышка

Ева прижалась спиной к полке. Дмитрий стоял в дверях. Не торопился. Он смотрел на неё так, словно видел не незваного гостя, а человека, которого давно ждал. Её телефон лежал в кармане. Бесполезный. — Ты не должна была приезжать одна, — сказал Дмитрий почти ласково. — Но, признаться... я рад, что ты здесь. Он сделал шаг вперёд. Ева осталась на месте. Полка уже упёрлась в спину. Дальше некуда. — Не бойся, — тихо сказал он. — Я не причиню тебе вреда. Ты слишком долго была мне интересна, Ева. Она рванула в сторону, к выходу. Он перехватил её руку. Сильно, больно, пальцы впились в запястье так, что костяшки побелели. Ева дёрнулась — бесполезно. Второй рукой он достал из кармана шприц. Она увидела его краем глаза. Маленький, с прозрачной жидкостью. — Что ты делаешь? — её голос сорвался. — Ты устала, Ева. Тебе нужно отдохнуть. Она попыталась вывернуться — он прижал её к стене. Укол в шею был быстрым, почти неощутимым. Острый холод разлился по венам, ударил в голову. Мир поплыл. Голос Дмитрия стал далёким, будто из другой комнаты. — Когда проснёшься, мы поговорим. Ева попыталась бороться, но тело не слушалось. Ноги подкосились. Темнота накрыла её раньше, чем она ударилась о пол. Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь толщу мутной воды. Первым пришёл холод. Не тот, от которого кутаются в одеяло, — тот, который пробирается под кожу, застревает в суставах, делает воздух в лёгких тяжелее. Ева не сразу поняла, где находится. Глаза не видели ничего — только черноту, плотную, почти осязаемую. Она моргнула раз, второй. Чернота не исчезла. Голова гудела. Внутри всё было каким-то вязким, чужим. Ева попыталась пошевелиться и только тогда почувствовала верёвки. Запястья стянуты за спиной. Лодыжки тоже. Она сидела на чём-то твёрдом — холодный бетон, сырая ткань, может, старый матрас. — Господи... — прошептала она. Голос прозвучал глухо, чуждо. Тело болело. Не острая боль — глухая, ноющая, будто её долго трясли. В шее ныло место укола. Ева вспомнила шприц. Холодное прикосновение к коже. Безразличный голос. «Ты устала. Тебе нужно отдохнуть». Она закрыла глаза, хотя это ничего не меняло. Темнота оставалась той же. Запах стоял тяжёлый, удушливый — сырость, плесень, старая кровь и ещё что-то сладковатое, химическое, как тогда, в комнате с коробками. Еву тошнило. Она сглотнула и медленно, очень осторожно повернула голову. Ничего. Стены не было видно, но по звуку шагов с потолка Ева поняла, что пространство вокруг — маленькое, тесное. Подвал. Она в подвале дома Дмитрия. Несколько часов назад? Дней? Мысли путались. Ева попыталась восстановить хронологию, но всё распадалось на обрывки: темнеющий лес, старые ступени, скрип половиц, коробки с серьгами и её собственное лицо на фотографии. «Я нашла тебя». И его ответ: «Я ждал тебя, Ева». Она дёрнула руками сильнее. Верёвки впились в кожу, но не поддались. Ева замерла, чувствуя, как по запястьям течёт что-то тёплое. Кровь. Не страшно. Она не такая, как раньше. Не сломается. «Я не умру здесь». Память выбросила лицо Алисы. Её голос: «Ты обещала». Не обвинение, не надежду — просто тихий факт. Ева зажмурилась. В темноте изолятора Алиса смотрела на неё так же, как сейчас Ева смотрит в пустоту подвала. — Я обещала, — прошептала Ева в пустоту. Губы стянуло от холода. Сверху раздались шаги. Медленные. Тяжёлые. Кто-то ходил по дому, и звук отдавался в подвале глухими ударами, будто кто-то бил по бетону кулаком. Ева замерла, прислушиваясь. Один шаг. Второй. Третий. Дмитрий ходил. Не спешил. Как будто знал, что ей некуда бежать. Страх поднялся изнутри медленно, липко, как тот самый запах в доме. Ева не пыталась его задавить. Пусть будет. Страх — не стыдно. Страх — это то, что заставляет держаться. Она вспомнила, как стояла в комнате с коробками, как смотрела на его фотографию, как чувствовала, что выход только один — через него. И всё равно пошла. Не назад. Вперёд. Шаги стихли. Дмитрий, кажется, ушёл в другую часть дома. Ева медленно выдохнула. Подвинулась чуть в сторону, нащупывая стену. Бетон холодный, шершавый. Пальцы скользнули по полу, зацепились за что-то острое — осколок стекла. Маленький, но край острый. Она подтащила его к себе, пальцы дрожали. Главное — не выронить. Верёвки резались тяжело, почти не поддавались. Осколок впивался в пальцы, скользил, снова впивался. Боль стала привычной через несколько минут. Ева работала молча, сосредоточенно, почти не дыша. Над головой снова послышались шаги. Теперь ближе. Дмитрий спускался по лестнице? Вход в подвал — тяжёлая деревянная дверь, в которой едва виднелись щели. Под ними пробивался слабый свет. Ева замерла, затаилась. Слишком рано. Она не готова. Шаги замерли за дверью. Тишина. Ева не дышала. Потом ключ повернулся в замке. Глухо, металлически. — Ты не спишь? — голос Дмитрия был спокойным, почти дружелюбным. Он не зашёл. Просто стоял за дверью и говорил, будто они встретились на улице. — Я знаю, Ева. Ты всегда была сильной. Алексей рассказывал. Ева молчала. Пальцы судорожно продолжали тереть верёвки, даже когда он говорил. Нельзя останавливаться. — Он говорил, что ты не сдаёшься. Даже когда всё против тебя. Я хочу посмотреть, как долго ты продержишься здесь. Пауза. — Не бойся. Мне не нужна твоя смерть. Не сегодня. Ева сжала осколок сильнее. Боль отрезвила. — Что тебе нужно? — спросила она. Голос не дрожал. Дмитрий тихо усмехнулся. — Пока не решил. Ты не похожа на других. С тобой интересно. Шаги начали удаляться. Ключ снова повернулся в замке. Ева осталась одна. В темноте подвала время тянулось иначе. Ева потеряла счёт минутам, часам — они сливались в одно тягучее, серое пятно. Верёвки поддались через двадцать минут или через час — она не знала. Руки затекли, пальцы онемели, но когда последний узел наконец ослаб, Ева едва не застонала от облегчения. Она растирала запястья, восстанавливая кровоток. Кровь с осколка прилипла к ладоням — своей, чужой. Ева вытерла руки о свою одежду и начала разминать онемевшие пальцы. Стены подвала она почти не видела. Свет был слишком слабым, чтобы различить детали. Ева знала только, что комната маленькая, с низким потолком. Где-то рядом, возможно, вход. Одна дверь. Один замок. Она встала, держась за стену. Ноги затекли, их покалывало, но она заставила себя идти. Осторожно. Бесшумно. Как учила себя выживать, когда была ребёнком. Ева двигалась вдоль стены, нащупывая путь. Пальцы зацепились за что-то мягкое. Лохмотья. Старая ткань. Она отдёрнула руку. «Следы других жертв». Мысль пришла холодная, отрезвляющая. Ева стиснула зубы. Она не станет одной из них. Дверь нашлась почти сразу. Гладкая, деревянная, с тяжёлой ручкой. Ева дёрнула — заперто. Конечно. Она не надеялась на чудо. Вернулась на место, где оставила осколок. Подобрала его, сунула в карман. Потом села на пол и снова натянула ослабленные верёвки на руки, делая вид, что она всё ещё связана. Если Дмитрий заглянет — не должен заметить. В голове крутились мысли. Она здесь одна. Алиса в изоляторе. Полиция не знает, где она. Никто не знает. Но если она не вернётся — никто не начнёт искать сразу. Может, через день. Может, через два. А Дмитрий за это время может уйти, уничтожить следы. Она думала о доме. О том, что нашла. О коробках с серьгами, о фотографиях. Если она выживет — эти улики помогут посадить Дмитрия. Если нет — их уничтожат, и никто никогда не узнает правду. Ева сжала в кармане осколок. «Я выживу». Не из упрямства. Из любви. Алиса ждала.