Передышка

POV Алиса Алиса узнала об этом случайно. Санитар принёс ужин — серую кашу, кусок чёрствого хлеба и кружку с едва тёплым чаем. Уже разворачивался, чтобы уйти, когда она спросила тихо, почти равнодушно: — Сегодня кто-нибудь приходил? Он остановился. Помедлил. Обычно он не отвечал на вопросы — ставил поднос и уходил, не поднимая глаз. Но сегодня, может быть, устал, может быть, случайно, бросил через плечо: — Твою психиатршу ищут. Уже несколько дней. Ни дома, ни на работе. Говорят, может, сама уехала… а может, и нет. Он не договорил. Замолчал, понял, что сказал лишнее. Дверь захлопнулась. Ключ щёлкнул. Шаги затихли в коридоре. Алиса осталась сидеть на койке, глядя на нетронутый поднос. В голове билась одна мысль. Она слышала её слишком отчётливо, почти физически. «Ева пропала». Не заболела. Не уехала. Не передумала. Пропала. Слова санитара медленно оседали внутри, как тяжёлый осадок. Они не уходили. Впивались под кожу, застревали в рёбрах, мешали дышать. Алиса сжала пальцы в кулаки, впилась ногтями в ладони. Боль была тупой, привычной — за несколько месяцев в изоляторе она привыкла к ней. Но сейчас внутри разрасталось что-то тяжёлое, липкое, почти удушающее. Страх, который она так долго не пускала к себе, наконец прорвался. А следом — ярость. Тихая, злая, от которой сводило челюсть. «Дмитрий». Имя пришло само. Не спросило разрешения. Просто встало перед глазами, как чёрное пятно. Она знала, что это он. Знала так же твердо, как то, что её зовут Алиса. Ева пошла к нему. Одна. Глупая, упрямая женщина, которая полезла в логово монстра без оружия, без защиты, даже не сказав никому, куда направляется. Алиса хотела злиться на неё. И злилась. Но глубже злости было другое — то, от чего перехватывало дыхание. «Я не успею. Её уже нет». Она запретила себе додумывать эту мысль. Алиса долго сидела неподвижно, прижимаясь спиной к холодной стене. Свет за маленьким окном под потолком постепенно тускнел — дневной становился вечерним, вечерний — ночным. Она считала минуты по изменению теней на бетоне. В ушах стояла тишина, та самая, от которой сводит с ума. Она ждала. Ждала, когда стихнут шаги в коридоре, когда последний обход закончится, когда даже дежурный сядет в свою каморку пить чай и листать газеты. Когда всё вокруг погрузится в ту тягучую, предрассветную тишину, в которой легче дышится. Время тянулось медленно. Каждая минута казалась часом. Алиса слушала своё сердце — оно билось слишком громко, слишком быстро. Она боялась, что этот звук выдаст её раньше, чем она успеет сделать хоть шаг. Но никто не пришёл. Никто не заглянул проверить. Дверь оставалась закрытой, и в коридоре было пусто. Когда стало совсем тихо, когда даже лампы, казалось, притушили свет, Алиса встала. Ноги дрожали — последние дни она почти не ела, сил почти не осталось. Голова кружилась. Она прислонилась к стене, переждала приступ слабости, чувствуя, как комната медленно вращается вокруг. Выдохнула. Потом, стиснув зубы, подтащила железную койку к стене под окном. Та заскрипела, глухо ударившись о бетон. Алиса замерла, прислушиваясь. Никто не пошевелился в коридоре. Она навалилась всем телом, толкая койку сантиметр за сантиметром, пока та не встала точно под окном. Окно было маленьким, высоко, с толстой решёткой, в которую даже не стоило пробовать. Но стекло… стекло было старым. В одном месте трещина, в другом — скол. Грязное, мутное, сквозь него почти не пробивался свет. Алиса смотрела на него и понимала: другого выхода нет. Она сняла рубашку, намотала на правый кулак в несколько слоёв. Ткань была тонкой, почти бесполезной — она понимала, что будет больно. Что осколки вопьются в кожу, что кровь потечёт по пальцам, что, возможно, она повредит сухожилия. Она понимала всё это и всё равно подняла руку. «Если не сейчас — то никогда». Первый удар получился слабым, неуверенным. Стекло только глухо звякнуло, задрожало, но не треснуло. Алиса замерла, боясь, что звук разбудил весь этаж. Но тишина осталась прежней — тягучей, давящей, пустой. Второй — сильнее. Она ударила со всей злостью, которая накопилась за эти месяцы. За все сеансы, за все допросы, за холодные стены и бессонные ночи. За то, что её не слушали. За то, что ей не верили. За то, что она снова и снова оставалась одна. Трещина побежала от центра к краям — длинная, белая, как шрам. Третий удар — и стекло наконец разлетелось. Звук был резким, неприятным, он ударил по ушам, отдался в висках. Осколки посыпались внутрь камеры и наружу, на землю, и в темноте было слышно, как они звенят, падая в сырую траву. Боль пришла не сразу. Сначала — только шум в ушах и холодный воздух, ворвавшийся в разбитое окно. Потом — жжение. Алиса опустила взгляд на руку: несколько крупных осколков впились в ткань и в кожу. Кровь потекла сразу, тёплая и липкая, заливая пальцы, капая на серый бетонный пол. Она стиснула зубы. Вытащила застрявшие осколки — быстро, не глядя. Дёрнула два, третий, четвёртый. Кожу саднило, ладонь пульсировала, но Алиса не остановилась. Она не могла себе позволить остановиться. Она выбила торчащие острые края, насколько смогла, расширяя проход. Стекло впивалось в пальцы, царапало предплечье, руки болели, скользили, но она продолжала, пока в раме не осталось достаточно места. В темноте было плохо видно, сколько крови, но она чувствовала её — горячую, липкую, стекающую по локтю, капающую на пол. Где-то вдалеке залаяла собака. Потом вторая. Потом голоса — неясные, далёкие, но они были. Санитары могли заметить разбитое стекло не сразу — но заметят, если она не уйдёт быстро. Времени не оставалось. Алиса подтянулась, поставила ногу на край койки. Койка шатнулась под её весом, но устояла. Потом — на подоконник. Рама впилась в живот, в бёдра. Боль была острой, холодные осколки царапали кожу, но она только сильнее сжала зубы и перевалилась через край. Повисла на руках. Пальцы скользили — кровь мешала держаться. Ноги болтались в пустоте. Под окном была только земля, и темнота, в которой нельзя было разглядеть, куда падать. Высота была небольшой — второй этаж, даже не очень высоко. Но в её состоянии, с её слабыми руками и подгибающимися коленями, она казалась бесконечной. Алиса разжала пальцы. Падение выбило воздух из лёгких. Она ударилась сначала ногами, потом боком, потом плечом. Боль вспыхнула сразу в нескольких местах — колено, позвоночник, локоть. В глазах потемнело. Несколько секунд она просто лежала, глядя в чёрное небо, пытаясь вдохнуть. Но воздуха не хватало. «Вставай». Она не могла пошевелиться. «Вставай, иначе они найдут тебя здесь». Алиса с трудом перевернулась на живот, оперлась на здоровую руку. Левое колено горело так сильно, что тошнило. Правая ладонь, замотанная в окровавленную ткань, пульсировала в такт сердцу. Каждое движение отдавалось болью, но она заставила себя сесть. Мир качался. В ушах гудело. Она зажмурилась, пережидая приступ тошноты, потом открыла глаза и посмотрела на здание. Чёрное окно её камеры зияло дырой в стене. Свет внутри всё ещё горел — тусклый, жёлтый, как маяк, который она навсегда оставляла позади. Там, за этой стеной, оставалась её клетка. Её прошлое. Боль, которую она не выбирала, но которая её выбрала. Алиса смотрела на разбитое окно и чувствовала только одно: она больше никогда туда не вернётся. Она поднялась, опираясь на стену. Нога болела, но держала. Она осторожно перенесла вес, проверяя, не сломано ли что-то. Болело всё, но кости, кажется, были целы. Алиса сорвала остатки рубашки, кое-как перемотала режущуюся ладонь, стараясь не смотреть на кровь, затянула потуже, стиснула зубы от новой вспышки боли. Потом, хромая, пошла к лесу. Ветки хлестали по лицу, по голым плечам. Земля была сырой, скользкой, ноги скользили на мокрых листьях. Алиса продиралась сквозь кусты, не разбирая дороги, не зная, куда идти. Она помнила только направление — туда, где, как ей когда-то рассказывала Ева, начиналась просёлочная дорога к старому дому. Она не знала, жива ли Ева. Не знала, сколько сможет пройти в таком состоянии. Не знала, найдёт ли нужный дом. Но внутри, под слоем страха, усталости и этой противной, тянущей боли, горело одно чёткое, злое чувство. Она не останется здесь. Не позволит Дмитрию забрать ещё и Еву. Она не потеряет ещё одного человека. Сзади, со стороны изолятора, послышались крики. Сначала неясные, потом громче. Санитары заметили. Кто-то кричал, перекрываясь с другим голосом. Алиса прибавила шагу. Нога болела, но она бежала — хромая, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Она не знала, сколько километров до того дома, не знала, успеет ли. Но останавливаться не могла. Кровь капала на землю. Тёмная на светлой. Где-то сзади уже мелькали фонарики — санитары вышли во двор. Алиса свернула в самую густую темноту, между стволами, туда, где лес становился плотнее, а дорога — уже. Она уходила всё дальше, в темноту, туда, где, возможно, её никто не найдёт. «Держись, Ева». Колено болело, рука пульсировала, голова кружилась. «Я иду». Она шла. Спотыкаясь, задыхаясь, теряя направление. Месяцы в изоляции сделали своё дело — мышцы ослабли, лёгкие горели. Она не могла бежать долго. Но она шла. Сзади стихали крики. Лес становился гуще. Алиса почти ничего не видела в темноте, только силуэты деревьев, тянущихся к небу чёрными пальцами. Она думала о Еве. О том, как та смотрела на неё в последний раз — через стекло, с надеждой, с болью, с виной. О том, как дрожали её руки, когда она прижимала ладонь к стеклу. О том, как она шептала что-то беззвучно — и Алиса поняла без слов. «Я вернусь». Алиса верила ей тогда. И сейчас верила. Потому что если не верить — то идти не за чем. Она шла. Сквозь боль, сквозь темноту, сквозь ветки, которые хлестали по лицу. Сквозь холод, который пробирал до костей. Сквозь страх, который шептал: «Ты не успеешь». Она шла, потому что другого выхода не было. «Я иду, Ева. Держись».