Противоречия и ананас

— Дурандас! Кэнди Бланк отряхивает очки от песка. Белобрысый дурандас так и отплясывает, будто не замечая, что её обсыпал. Воспитание с ним не работает, придётся задавить интеллектом. Вот сейчас Кэнди встанет и будет большая-пребольшая. — Лулу! — обращается к нему учительским тоном. — Ты знал, что сегодня ночью будет метеорный дождь? — Какой-какой? — Лулу балансирует на краю песочницы. — Это когда камни с неба? — Да не камни, болван! — фыркает Кэнди так, что заплёвывает свои же очки. — То метеориты, а метеорным дождём или потоком называют… На пике её речи Лулу раскручивается на одной ноге. Песочница угрожающе скрипит, но Кэнди себя перебить не позволит. — Короче, сегодня звездопад. Звёзды падают, понял? — По… о-а-а-о! Вихрь — песчаная буря? Нет, то Лулу, как запутавшийся в лапках щенок, пытается вылезти из песочницы. — Ну ты балда, конечно, — протягивает ему руку Кэнди. — Не балда, а звезда, — улыбается тот неполным комплектом зубов. — Когда, ты говорила, они падают, ночью? — И вскидывает руки. — Так я уже. Вскакивает — и демонстративно валится обратно. Кэнди не сдерживает смех. — Погодь, то была репетиция. — Он выуживает из песка огромные туфли и обувает их. — Сейчас всё будет по-настоящему. Ветер шурх листвой, — и тут же затихает, когда Лулу ковыляет на горку. — Ах, эта лестница из слёз! — пищит, когда каблук застревает в ступеньке. — Насколько жизнь несправедлива… — Ллойд Луис Фердинанд! — доносится из соседнего дома. — Прекрати дурачиться и садись за уроки. И будь так добр вернуть мне туфли. Кэнди хихикает. Лулу не будет так добр, пока не завершит всю спланированную дурь. — Целься в луну, не бойся промахнуться, — распевает он во весь голос с верха горки. — Не долетишь… — Стой! Скрежет каблука, отчаянный взмах ручонок, глухой стук — всё в один миг. Лулу валяется мешком, ноги враскоряку, угол песочницы в крови. — Мама! Папа! Госпожа Фердинанд!

***

— Госпожа Фердинанд, — наконец объявляет доктор, — можете заходить. Медсестра вас проводит. — Спасибо, доктор! — радостно семенит Луиза за белой шапочкой. — Но помните: полный покой! Никаких книжек, игр и долгих бесед. — Я вас поняла, — опускает она глаза к своей увесистой сумке. В палате солнечно; ветерок ласково треплет кудряшки Луиса. Трубки из него больше не торчат, сбритые сбоку волосы отрастают, и всё же… — Мама! — Тише, милый. — Луиза его мягко усаживает обратно на кровать. — Ты и так всё время… Луис показательно отворачивается и приглаживает чёлку плюшевого мишки. — Сначала полез на дерево, — обводит Луиза царапину на его лбу, — потом в сушилку… — Луис отдергивает забинтованный палец. — Теперь ещё и это. Ну вот как ты так? — Скучно было, — пожимает тот худенькими плечами. — Тут ещё хуже. Домой хочу! Сердце Луизы сжимается. Для чего ребёнку мать, как не для безопасности? Дома же всё напоминает: она и с этим не справилась. — Не раньше, чем снимут гипс, — добавляет она в голос металла. — А пока… — Это мне! — замечает Луис сумку. — Железная дорога, да? Да? Луиза грустно усмехается сама над собой. Врач, конечно, всё запрещает, но как может она?.. — Да. Только обещай тихо… — Ура! — вскакивает Луис. — Дорога, дорога, осталось немного… — Сейчас я тебе её соберу. — Луиза раскладывает всё по полу. — Вот здесь у нас будет лесок, здесь вокзал, а вот это — вагон-ресторан… Она так увлекается, что не замечает тишины. — Мам! На самолёте ж быстрее. Луиза оборачивается, — а он уже на подоконнике. — Сынок, слезь! — Она делает осторожный шажок вперёд. — Окно же откры… — Самолёт! Самолёт! — Луис простирает руки, опираясь на здоровую ногу. — Забери меня в полет. — Я кому сказала?.. — А в полете пусто… Скрип, движение воздуха, стук. Пусто на подоконнике. — Лулу! Доктор! Кто-нибудь?! Вслед за Луизой выбегает пол-отделения. Луис лежит в куче земли между сломанными кустами роз. — Сынок! — голос срывается. — Как ты? Скажи хоть что-нибудь. — Плохо, — выплёвывает он зуб. — Тут невкуфная гряфь.

***

Грязь осыпает пол приёмного отделения. Впереди тянется полоса кровищи, будто здесь забили свинью и потащили в её родной кабинет — главврача. — Доброй ночки, шеф! — подскакивает охранник, увидев полицейский значок. — Гавайский зомби тебе шеф, — отмахивается Боб. — Где эти?.. Охранник показывает в конец коридора — как раз туда, где кончается кровавая полоса. На замызганном диванчике ждут приёма подростки: один нормальный, второй патлатый и в косухе, третий — белобрысая реклама травматологии. И косметологии заодно. — Херассе, — цокает языком Боб. — Как его угораздило? — Да он, это… — Патлатый прячет глаза, но перегар выдаёт всех троих. — С крыльца упал, вот. — С крыльца, значит? — прищуривается Боб. — А меня вызвали арестовать крыльцо? — Да не, — мотает сальной башкой. — Он, значитца, с крыльца бух, — и ну опять песни орать. — Ах, эфа лефнифа иф флёф! — подвывает травмированный. — Нафколько фывнь нефпрафефлива… — Во-во, а соседка выскочила, — и нннааа ему мухобойкой! — Это она его мухобойкой, — вглядывается Боб в пострадавшую румяную морду, — так расквасила? — Не, он, значитца, от неё бегал, в лужу наступил, ну и это… Прям туда сел. — Агафь! — гордо. — Фломав фуку фопой! Боб оглядывает подростков, те — его: белобрысый — как зрителя, патлатый — как овца волка, третий — как волк овцу. Обычная компашка, если не считать… — А почему он шепелявит? — обращается Боб к патлатому. — Кто ему челюсть вывихнул? — Эфо я фам, когда февнул. Тишина. Муха. Осознание. — Да мать же вашу! — хлопает Боб по дивану. — Вы меня нахрена подняли посреди ночи? Кто тут потерпевший? — Я, — подаёт голос Нормальный, доселе безмолвный. — Эти двое пытались украсть нашу козу. Ну я их повязал и этого в «травму», — тыкает шепелявого в плечо, — а этого к вам. А вас вызвал сюда, чтобы лишний раз не кататься. — Козу? — по слогам повторяет Боб. — По телефону сказали про драку, а у тебя тут… — Так то он сказал, — кивает на охранника. — Я этих притащил, сказал вызвать полицию. Всё. — Тьфу! — Боб сбивает с подлокотника чью-то «Лама-Колу». — Достали вы меня, звоню вашим родителям. — Не надо! — молят два голоса. Тут же в коридор входят двое: доктор и роскошная фигуристая блондинка с пышной причёской. Боб её узнает сразу. — Госпожа Фердинанд, — склоняет голову. — Это ваш?.. Не удостоив его ответом, она сверлит глазами белобрысый магнит для неприятностей. И как ему врежет! — Ай! — театрально кривится тот. — Эфо ефё ва фто? — Зачем же вы!.. — поддакивает доктор. — У него может быть сотрясение… — Нечего там сотрясать. — И хрясь вторую пощёчину. — Пятнадцать лет, а ума — фигма! — Ясно всё с вами, — вздыхает Боб. — Так, вы с сыном свободны, лечите его, без присмотра не оставляйте. А вам, братцы, — нависает над оставшимся, — трое суток домашнего ареста. — Всего лишь? Он у меня козу!.. — Ну не украл же. Вот и сиди теперь дома, стереги. А ты, — смотрит сквозь чёлку патлатому, — подумай над своим поведением, не то стеречь будут тебя. Боб подписывает протокол и швыряет на диван. Хочет уйти, но останавливается перед младшим Фердинандом. — Парень, — понижает голос, — тебя бы в каскадёры. Если доживешь, конечно.

***

Конечно, там Лулу. Этот расписной кудрявый шут восседает, как обычно, посреди факультетской гостиной. Девки на нём всегда висят гроздьями. Но и отваливаются быстро, успокаивает себя Дик. То ли Лулу правда педик, то ли у него с башкой беда. Впрочем, разве должно одно исключать другое? У Дика на личном фронте — пустыня, где шарахается перекати-поле из лобковых волос. Может, дело в Лулу, который всюду маячит. А может, в вони от номерной футболки самого Дика, как знать. — Заходи! — машет Король Лулу; вот и его корона из Маккорма. — Мы играем в «Правду или действие», хочешь? «Иди ты!» — хочет сказать Дик, но в последний момент передумывает. Когда ещё выпадет шанс посрамить Короля Пайеток? — Хочу! — становится прямо напротив. — Всем вывалю твои секреты, Фердинанд. Лулу кривится: ненавидит, ой как ненавидит обращение по фамилии. Но тут же сияет улыбкой: — Да будет так. Штрафной этому господину! Дику мигом подносят шот. Мерзкий спиртоган против сладкого парфюма Бет, чьи ручки его предлагают. — Бомба! — морщится Дик, выдув всё залпом. — Что это, жидкость для розжига, настоянная на маракуйных ссаках? — Вопросы задаю я. — Лулу разваливается в кресле ещё вольготнее. — Ну, Дик, правда или действие? — Правда! — Итак… — Лулу поигрывает накрашенными бровями. — На кого из этой компании ты дрочишь чаще всего? Вот же сучара. Дик и забыл, что у этой игры две стороны. — Может, — выплёвывает, — тебе и подрочить? — То было бы действие, — без тени стыда парирует Лулу. — Или… это и есть ответ? Все поддерживают его гиеньим хохотом. Твари, но с другой стороны… — На Бет. — Она едва спасает задницу от шлепка. — Можно я ей сразу действие загадаю? Снова хохот. Бет из-за спин подружек пищит: — Лучше выпью. — Я спасу твою честь! — выпячивает Лулу грудь, кое-как скрытую алым пиджаком. — Дик, дорогой, что мне для тебя сделать? «Отсоси», — хочет ответить Дик, но сдерживается. Поползут ещё слухи, будто педик — он. — М-м… — изображает задумчивость. — Ты же помнишь, что для курсового нам нужно снять короткометражку? И дрочка, смотрю, твоя тема… Тишину перемежают редкие смешки. Лулу лыбится, но уже напрягся. — Вот и вздрочни на камеру, — добивает Дик после драматической паузы. — И не забудь нам показать, грех такой талант прятать. — О, я знал, что ты меня любишь, — вздёргивает тот напудренный нос. — Сниматься прямо здесь? — Не обязательно, но… — Дик скользит взглядом по гостиной. — Здесь реквизита больше. Лулу был бы не Лулу, не найди он в каждой глупости вызов. Вот и теперь рассматривает стол, где остались лишь крошки чипсов, коробки от пиццы да виноград. И ананас — наглый, в короне из листьев, под стать самому Лулу. — Какой же это реквизит? Это мой лучший партнёр по сцене, — ласково треплет Лулу зелёный хохолок ананаса. — Порепетируем, дорогой? И удаляется. В гостиной повисает тишина. — Он правда?.. — Надеюсь, — криво усмехается Дик и занимает кресло, где сидел Лулу. — Продолжим? Через несколько раундов очередь возвращается к Бет. Та выбирает правду, и Дик её жалеть не намерен. — Какой был самый страшный момент в твоей жизни? — А-а-а! Все оборачиваются. На пороге стоит… Мари, Мэри, Мирра, как её там? Дик этих заучек не запоминает. — Там Лулу, — дрожит её ладонь. — Он… это… — Он что? — не скрывает Дик злорадства. — Подавился? Жопу ананасом порвал? — Нихрена ж себе, — заглядывает кто-то в комнату. — Энди, лови ключи, в больницу едем! Гостиная гудит, как опрокинутый улей. На спальнике выносят Лулу, а он, хоть и через боль, улыбается из-под простыни. — Чао! — шлёт Дику воздушный поцелуй. — Лей по мне слёзы, зайчик. Все втискиваются в пикап и уезжают. Дик плюхается в кресло, надевает оброненную корону, но в зеркале по-прежнему видит себя, унылого и одинокого. И осознаёт: это так не работает. Лулу нельзя вышвырнуть с поля, — поле там, где Лулу. Он не игрок — король. Бесячий, притом бесподобный. Дик со вздохом встаёт и собирает мусор. Корону тоже выкидывает вон.

***

— Вон! Вернёсся, когда наусисся. Зарёванная Эмми Старр выскакивает и скрывается за забором. Минус очередная Грация. — Послушайте, какой курьёз, — напевает знакомый, остозомбевший голос. — Ты столь несчастна… — Опять ты, — грозит кулаком охранник. — А ну кыш! Шурх! Что-то красное проскакивает в закрывающуюся за Эмми дверь. Незнакомец в красном платье, как у Юдит Вард, поправляет её же платиновый парик и вновь пищит: — Ты столь несчастна, сколь красива. Насколько жизнь несправедлива! Она как лестница из слёз. Мэттью вспоминает: пробы, розовый рассвет, — и плясун с тростью, балансирующий на ограде. Искры, которые Мэттью высекает кровью и потом, из этого фигляра сыплются сами. — Что за балаган? — Продюсерша Зои зыркает угольными глазами. — Охрана!.. — Подожжите, — по слогам произносит режиссёр Акира. — Как твоё имя? — Лулу Флэйр, — приосанивается этот безбашенный. — Или просто — Звезда. — Видали мы таких звездей, — отворачивается Зои. — Идём, у нас там ещё… Акира же разглядывает Лулу, от платиновой дульки на макушке до кончиков лакированных лодочек. И выдаёт: — Авеню, первая шцена Грации. С тобой, Матеу-сан. — Серьёзно? — сливаются голоса Зои и Мэттью. — Да. — Акира звучит серьёзно, а в глаза Зои заглядывает по-шенячьи. — Ты же хотела?.. Лулу уже цокает каблуками по декорациям Третьей авеню, где Просперо будут причинять красоту. Мэттью лишь остаётся занять свой маркер. — Неужели испугался? — Лулу прикладывает ладонь ко рту и семенит следом. — Эй, дружок, постой-постой! Неугоден тебе галстук, шитый нитью золотой? Переврал весь текст, да и Мэттью забыл свой. Лулу не теряется. — Свежее дыханье моды! — провозглашает, щупая Мэттью-Просперо. — Что за стиль, каков храбрец! Среди нашей непогоды… — Да отстаньте наконец! Лулу, он же Грация, картинно отшатывается, роняет невидимое зеркало. Расшвыривает «осколки» (в сценарии этого не было), каблуком застревает в брусчатке и с демонстративной яростью его выдёргивает. А Мэттью, как и положено его герою, раскрыв рот наблюдает за этим цирком. — Дождь, — шепчет кто-то, и его слова тут же заглушают капли из разбрызгивателей. — Этот город иссушила жажда наживы, — манерно вздыхает Грация, подставляя лицо влаге. — Но ты… — Их руки ловят капли и встречаются. — Его живительный дождь. Просперо склоняется, приглашая Грацию на танец, и вот они кружатся под ливнем. «Только позволь себе лишнего, и я засуну тебе каблук куда солнце не светит», — читается в её влюблённом взгляде. — Стоп! — поднимает руку Акира. — Это и всё, на чито ты супособен? — Нет, господин режиссёр! — сияет Лулу. — Любуйтесь! И запрыгивает на декоративную машину. — Не жалеем, не жалеем, не жалеем ни о чём! — Отбивает чечётку, — и скок на крышу. — Не жалеем… — Слезь! — вскрик из толпы. — Она же… картонная. Крак! Машина в хлам, Лулу на полу, хватается за ногу. — Ты в порядке? — первым подбегает Мэттью. — Я не в порядке, я блистаю! — вздымает тот руки — и шикает на врача: — Туфли мои не трожь, это Верделли! — Сцене кранты, — ворчит кто-то. — Полдня декорации строили, и вот опять переделывать. — Не надо нишшо переделывать. Эта машина мне и не нравирась. Все смотрят так ошалело, будто бомба взорвалась. А наглый подрывник Акира с улыбкой (улыбкой!) заканчивает: — Ты принят, Руру-сан. И тот, покачивая бёдрами, хромает вслед за помощницей режиссёра. Мэттью мотает головой.

***

— Горовой надо быро думать! — разносится зычный голос Акиры. — А вы нам тут… Ананасу! Бен следует за ним взглядом и действительно видит ананас — гигантский, блестящий, неуместный. Декораторша загораживает его собой и лепечет: — Простите, Акира-сан! Павильоны перепутали. Что у вас должно быть? — Да вы!.. — Луна, — встаёт между спорщиками Зои. — Подвесная, полумесяц такой жёлтый, помните? — Сейчас проверю! Точно был. Убегает. Акира хватается за голову: — Чито за рюди! Ничего сдерать не могут. — Всё сейчас принесут, — кладёт Зои руку ему на плечо. — Наша декорация в порядке, я её вчера видела. Тут по соседству снимают «Космозверей», наверно, оттуда… — Алле-оп! Бен моргнуть не успевает, как на ананас вскакивает Лулу. Подбирает юбку, каблучками стук, — и запевает: — Я немного безумен… Сошёл я с ума… Бен прочищает горло. Должны же в этом дурдоме найтись хоть одни мозги. — Слышь, — рявкает, — девочка на шаре! Он ща вместе с тобой укатится — костей не соберёшь. — Не укатится! — Лулу шатается, но одним движением возвращает равновесие. — Хочешь жить — умей вертеться, хочешь…. А-а-а! Лулу вихляет, машет руками во все стороны, — и всё же падает. Ананас прокатывается по нему, бодает стену, сбивает ряд стульев, пульт звукооператора, тележку. Последней его жертвой становится кран с камерой, который и обрушивается на Лулу. Тишина, густая и липкая. Все заглядывают через плечи друг друга, не отваживаясь подойти. Бен расталкивает толпу, — и сразу отворачивается. — Лулу шею сломал! — орёт. — Живо, скорую!

***

Скорая проверяет пульс, надевает воротник на Лулу. За ними следят двое: сам Лулу и Он. — Ну и шило у тебя в заднице, — похлопывает Он по прозрачному плечу Лулу. — Лежал бы смирно, всё бы обошлось. — Ты?.. Он кивает на носилки с телом Лулу, но не торопит. Момент осознания всегда бесподобен. — Я что… умер? А ты… пришёл за мной? — Почти, — кивает Жнец. — Скорая ещё пытается тебя спасти, но в больнице зарегистрируют смерть мозга. И тогда ты окончательно отбросишь каблучки. — Так, — озаряется лицо Лулу, — мозг у меня был? Маменька ошибалась? Жнец звонко хмыкает и вынимает толстую папку. — Вот твоим товарищем, — шуршит личным делом, — она бы гордилась. Сыграл пирата в рекламе стирального порошка, — взлетели продажи не только его, но и пиратских костюмов. Сыграл уборщика, — и те перестали бастовать, потому что им повысили зарплату. На митинг сходил против потребления, рискнув рабочим местом… да много чего ещё. А ты у нас… — Вынимает из папки лист. — Завсегдатай травматологии. — Почётный! — вскидывает Лулу палец с золотым маникюром. — Я обеспечил врачам работу. — Ещё какую. — Жнец открывает дело Лулу. — Вот, например, в детстве: упал с горки — черепно-мозговая травма, ушибы, переломы… Погоди, ты и в больнице умудрился?.. — Агась, — радостно кивает Лулу. — Мне Кэнди сказала, что ночью падают звёзды и можно загадать желание. А я проснулся в реанимации, весь в трубках, липучках этих. Окна с кровати не видно… — Но это тебя не остановило. И что же ты загадал? — Как что? Прожить исключительную жизнь. Удалось же? — Ещё как. Исключил здравый смысл полностью. Признаться, мне даже было интересно за тобой наблюдать. — Да уж… — Поникший Лулу рассматривает съёмочную площадку. — Вот же прикол, я всегда был такой шутоломный, но именно здесь впервые почувствовал себя… всерьёз. Как, не знаю… дома? — Только здесь? — Жнец приподнимает капюшон и видит неподдельную боль. — А дома?.. — А дома у меня не было. — Лулу завешивается искусственными волосами. — Сам посуди, какой дом там, где ты не можешь быть собой? — Логично, — кивает Жнец. — Но в каскадёры почему не пошёл? Уж там-то ты мог… — Не-а, — вздыхает Лулу слишком глубоко для покойника. — Там я не я, а долбаная тень актёра. Орут на меня, — звезда не я. Это ли жизнь? — Значит, твоя жизнь — слава? Любой ценой? — Бинго, Костлявый! Повисает тишина — вязкая, как паутина. В ней тонет опустевший павильон. — Так что, всё? — бормочет Лулу. — Финита ля комедия? Жнец папку захлопывает и углубляется в него взглядом. Лулу ёжится — впервые, наверно, в жизни. — Знаешь, — говорит Жнец после долгой паузы, — мне твоей комедии будет не хватать. За Изнанкой, без тела, ты уже не покалечишься. — И то верно, — кокетливо стряхивает Лулу прилипшую прядь. — Тогда, может… оставишь меня? — Чтобы через недельку опять забрать? — А в чём проблема? — уже без страха смотрит Лулу в пустые глазницы под капюшоном. — Сам же сказал, тебе прикольно. Жнец погружается в мысли. Это не первый и последний, кто пытается с ним договориться. Разжалобить, дать взятку, как и положено бюрократам, даже запугать. Финал у всех один. Но хочет ли он столь скорого финала для Лулу? Жнец перебирает бумаги, как лепестки ромашки, — и машет костлявой рукой: — Неявку тебе поставлю. Шуруй! Но чтобы в следующий раз дал мне настоящее шоу. Будет болезнь, передоз или ещё что-то скучное, — заберу тебя насовсем, чтоб неповадно было халтурить. — Есть, конферансье! Жнец стучит об пол косой и исчезает. Следующим, что увидит Лулу, будут врачи.

***

— Врачи и говорят: допрыгался, конец твоей карьере. А я: размечтались! Пока язык шевелится… — Лулу его гордо вываливает. — Я несокрушим! — Да! — аплодирует зал. — Жги, Лулу! — Что вам сжечь, зайки? Этот барчик? — Зал вновь смеётся. — Не хочу, загадайте другое желание. Вы, кстати, знали, что сегодня звездопад? Бар молчит, и Лулу с несвойственной ему серьёзностью продолжает: — Однажды я тоже загадал желание: прожить яркую, охеренную, исключительную жизнь. Так и вышло, ведь я из неё иск-лю-чил… Здравый смысл! Всё гудит от хохота. Лулу вдыхает, — и гаркает: — Вот вы смеётесь тут, а это, между прочим, правда. Мне так сказал сам Костлявый. — Зал застывает. — Да, он и на меня цапки раззявил, но не забрал. И знаете почему? Чтобы в следующий раз я убился… Ещё интереснее! Публика уже не смеётся — воет, визжит на все лады. Самое время заканчивать. — Чао! — посылает он воздушный поцелуй. — Если следующий концерт отменю, так и знайте: в этот момент у кого-то от смеха… Ломит кости! Под аплодисменты Лулу на инвалидном кресле укатывается со сцены. Кэнди Бланк была права: он дурандас. Исключительно везучий дурандас.