Теория (не)управляемого хаоса: от хаоса к порядку

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое».

(Франц Кафка)

POV от лица Пита Ковальски

В Луна-парке Билли Крейна пахло попкорном, жжёным сахаром и жареными сосисками, запах которых, впрочем, не до конца перебивал запах нагретой резины, идущий от аттракционов. Беатрис говорит, что для некоторых аттракционов используют переработанные машинные покрышки. Очень... Экологичное решение. Влажный после дождя асфальт всё ещё поблёскивал в свете неоновых вывесок, а электрические провода над головой тихо потрескивали. Темно-синий бархат ночного неба осеннего Булворта был усыпан алмазными крошками звёзд. Я поднял голову и замер. Серьёзно. Это было красиво. Чертовски красиво. Как в каком-то фильме, знаете, из тех, где герой стоит посреди ярмарки, и камера медленно отъезжает, и играет какая-нибудь меланхоличная музыка. Интересно, какую бы музыку поставили в этот момент? Может, что-то из Дэвида Боуи? Или Radiohead? У них как раз вышел новый альбом пару лет назад, и я помню, как Джимми говорил, что он «депрессивный, но типа в хорошем смысле». Ну я не эксперт в музыке, но песня Creep мне нравилась раньше. Она такая... Ну... Жизненная? По крайней мере была. А сейчас даже не знаю. Наверное, просто моя фаза любви к Radiohead подошла к концу. Или я вырос. Неоновые огни вывесок и аттракционов отражались в гладких камешках дорожек, поблескивая как чешуя фэнтезийной русалки. Я машинально полез в карман за блокнотом. Запечатлеть бы этот миг на бумаге. Или... Может, добавить в мой комикс сцену на ярмарке? Наши персонажи — ну, то есть мы с Беатрис и все остальные, но в фэнтезийных костюмах, — могли бы вот так же стоять посреди этой осенней ярмарки, и вокруг нас кружились бы не неоновые вывески, а магические огоньки. И озон был бы не от проводов, а от заклинаний. И ярмарка была бы в средневековом стиле. И... — Хэй, Пит. Чего завис? Я вздрогнул. Голос был знакомый — хрипловатый, с лёгкой насмешкой. Зои. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением лица, которое я про себя называл «ну-и-что-ты-опять-придумал-Ковальски». — А? Да я... Ничего, — пробормотал я, сжимая в руке блокнот с набросками. — Просто засмотрелся. Тут красиво. — Ага, — она кивнула, оглядывая парк. — Красиво. Не хочешь прокатиться? Я проследил за её взглядом. Карусель была украшена фигурами проржавевших лошадок. У одной из них отвалился глаз. Местами на них уже облезла краска. А ещё когда карусель начала набирать обороты, те подозрительно заскрипели. Нет уж. Спасибо. Я слишком люблю свою жизнь. И не настолько люблю карусели. Внезапно я учуял теплый запах шоколада, приятно щекочущий ноздри. Яблоки в шоколаде. Ого. У них даже такое есть? Я похлопал себя по карманам, проверяя содержимое. Чёрт, Ковальски. Ты сюда не набивать брюхо пришёл. А чтобы оторваться. Денег у тебя и так немного. Может, как-нибудь в другой раз? С другой стороны... Как часто в нашем захолустье вообще бывают такие мероприятия? Не так уж и часто. Но если я куплю яблоко в шоколаде... Вдруг Беатрис захочет? А у неё брекеты, ей такое вряд ли можно... — Молодой человек, вы что-то будете брать? Я поднял глаза. Продавец — мужик в котелке и с очень смешными подкрученными усами, прямо как у злодея из старого черно-белого кино, — оперся на стойку и смотрел на меня с лёгким нетерпением. А. Ой. Я что, всё это время стоял у прилавка и пялился на меню? Мои глаза забегали по выцветшим буквам. Выбрать. Выбрать... Что выбрать-то?! Мой взгляд опускается на нижнюю строчку. Бинго! — Эээ... Глинтвейн, пожалуйста. Два, если можно, — пробормотал я, теребя ребристый рукав своего свитера с принтом четырёхлистного клевера. Чёрт. А ведь я не спросил Беатрис. Ей вообще можно пить? В смысле... Наверное, можно. Но в глинтвейне алкоголь ведь подогрет. От него обычно не пьянеют. Вроде бы. Хотя... Я читал где-то, что алкоголь не выпаривается полностью. Там остаётся около... Эээ... Не помню. Мужчина молча поставил на стойку два стаканчика. Я вывалил на прилавок мелочь — пара четвертаков, один дайм, ещё какие-то монетки, которые, кажется, были пенни, но я не уверен, — и понёс стаканчики в обеих руках, осторожно. Чувствую себя канатоходцем в цирке. Только бы не разлить. Только бы не разлить; Беатрис стояла рядом с Джимми и о чём-то оживлённо спорила — кажется, о том, можно ли считать плесень цивилизованной формой жизни и заслуживает ли она уважения. Я протянул ей стаканчик. — Ой! Пит, — она моргнула, принимая напиток. — А что это? — Эээ... Глинтвейн. Ну, типа... Вино с пряностями. Согревает. Осень всё-таки. Октябрь. Холодно. Я подумал... Ну, ты понимаешь. Вот. Я сделал глоток. Терпкое жжение прокатилось по горлу и тёплой волной ушло куда-то в пищевод. Ого. Крепкий. Очень крепкий. Интересно, сколько там градусов? — Вкусно, — тихо сказала Беатрис, делая маленький-маленький глоточек. — Спасибо. Она улыбнулась, и я на секунду забыл, как дышать. Ковальски, ты не идиот. Ведь не идиот же? Если бы ты был идиотом, она бы тебя не выбрала. Она ведь самая умная девушка в параллели. И самая... красивая. И... — Э, зырь! Там тир!— Зои схватила Джимми за рукав. — Пошли. Я хочу пострелять. И что-нибудь выиграть. Они направились к тиру. Я проводил их взглядом, чувствуя, как глинтвейн постепенно начинает делать своё дело. В голове появилась приятная тишина. Я почувствовал, как спало нервное напряжение в плечах. Зои и Джимми стреляли в мишени. Зои почти попала лишь один раз, но ничего не выбила. Тихо матерясь себе под нос, она чуть надула губы и отдала пистолет Джимми. Джимми выбил ей мишку — главный приз. Реально выбил. Зои попросила у продавца не мишку, а футболку с зомби-клоуном с бензопилой, и тот, пожав плечами, протянул ей свёрток. Она развернула его, прижала к груди и — совершенно неожиданно для меня, но, кажется, не для Джимми — чмокнула его в щёку. Джимми лишь довольно зажмурился, как кот, которому почесали за ухом и насыпали корм. — Ого. Гляньте только, — вдруг сказала Беатрис, кивая в сторону. Джонни Винсент. Он стоял у соседнего тира. Один. Без своей обычной свиты. Странно. Какие люди. И без охраны! Обычно он везде ходил с Рикки, Ларри или ещё кем-то из понтовых, но сейчас был совершенно один. Он прицелился. Выстрелил. Мимо. Ещё раз. Мимо. На третий раз пуля сбила мишень. На четвертый — ещё мишень. На пятый — ещё одну мишень. Продавец, раздражённо ворча, протянул ему приз — того самого мишку, от которого только что отказалась Зои. Джонни взял его, повертел в руках, сунул под мышку и ушёл. Зачем ему мишка? Он что, коллекционирует их? Или... Может, для кого-то? Но у него же, вроде, никого нет. Или есть? Я слышал какие-то слухи, но... Но... Ох. Кажись, меня вштырило. Прям совсем вштырило. Я выронил уже пустой стаканчик из-под глинтвейна (который я попивал в процессе). Ой. Мир вокруг стал чуть более мягким, чуть более тёплым, и я перестал думать о том, зачем кому-то может понадобиться плюшевый медведь, выбитый в тире. В конце концов, у каждого свои странности. У меня вон их целый вагон. Надо поднять стаканчик. Я опустился на корточки и поднял его. Я хоть и пьян, но я всё же не свинья. — Пошли на шоу уродов! — скомандовала Зои, хватая Джимми за руку. Шоу уродов? Ах. Что-то такое слышал, да. Но никогда не видел. Странное дело. Человеческий зоопарк чужих дефектов. Звучит грустно. Я ведь тоже не красавец. И ростом не вышел. Понравилось бы мне, если бы на меня пялились и тыкали бы пальцем? Да я бы умер со стыда, наверное. У входа уже собралась куча народу. Очередь была длинная, но двигалась быстро. Наконец мы подошли к кассиру. Кассир-билетёр — бородатая женщина в платье с декольте. У неё была густая, окладистая борода, которая росла прямо из подбородка и спускалась на такую же волосатую грудь грудь. Ребёнок перед нами — мальчик лет трёх — разревелся, увидев её, и его мать поспешно утащила его в сторону, бормоча извинения. Женщина лишь вздохнула и привычным жестом поправила бороду, почесав подбородок. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри нарастает какое-то странное, почти научное любопытство. И не только научное. Кажется, алкоголь развязал мне язык. Потому что я решился кое-что спросить. — Эээ... Я хотел спросить, — начал я, когда подошла наша очередь. — Да? Что такое? — она подняла на меня глаза. Глаза у неё были незлые, с лучиками морщинок в уголках. Мне было неловко. Может, она обидится, но... Я просто должен был спросить. Потому что внутри умирал от любопытства. — У вас такая густая борода, — выпалил я. — Эээ... Как вы за ней ухаживаете? Я имею ввиду... В смысле, то, что она у вас растёт... Это уже... Ну... Просто у меня не растёт, знаете... Ну вы видите, да? А мне уже семнадцать... Знаете, как обидно, когда... Я почувствовал, как Беатрис легонько пихнула меня локтем в бок, но было поздно. Что. Я. Несу. Женщина посмотрела на меня. Потом на мои красные от алкоголя и стыда щёки. Потом снова на меня. — Касторовое масло, милок, — сказала она. — Вот и весь секрет. Она изящно взмахнула бородой — та взметнулась и снова легла в ложбинку волосатых, слегка обвисших, уже явно не девичьих грудей, — а затем почесала свой подбородок. — Ваши билеты. Приятного просмотра! Мы вошли. Внутри пахло чем-то затхлым вперемешку с запахом попкорна. Первым, кого мы увидели, был Человек-Скелет. Он сидел в клетке, и рядом с ним стояло ведро куриных крылышек. Он держал одно в руке и как собака жадно обгладывал его, попутно макая в какой-то соус. Ранч, кажется. Рядом с клеткой висела табличка: «Мистер Боунс. Проклят шаманом. Не может набрать вес». — Это правда, что вы прокляты? — спросил Джимми. — Ага, — вздохнул Человек-Скелет, откладывая крылышко. — Поехал в Амазонию, ну, знаешь, за приключениями. Познакомился там с одним шаманом. Напился. Нагрубил ему. Он меня проклял. С тех пор бегаю в туалет каждые пять минут. А ещё постоянно хочу жрать. — Это, наверное, неудобно, — сказала Беатрис сочувственно. — Не то слово, милочка, — он вздохнул и снова взялся за крылышко. Весь его подбородок блестел, будучи измазанным жиром и соусом. Запах из клетки стоял соответствующий. В углу клетки я заметил ведро. Фу. Пахнет как в контактном зоопарке. Мы поспешили двинуться дальше. Следующими были сиамские близняшки Далила и Иезавель. Так было написано на табличке. Они сидели спиной друг к другу, хотя были соединены в боку, и демонстративно не разговаривали. На столике между ними лежал журнал, разорванный пополам. Видимо, каждая читала свою половину. — Они что, поссорились? — шёпотом спросила Беатрис. — Похоже на то, — кивнул я. Мы переглянулись и двинулись дальше. Русалка. Она лежала в большом аквариуме, и вместо ног у неё был рыбий хвост. Настоящий. С чешуёй. Над аквариумом висела табличка: «Русалка из Булворта. Мутировала после слива отходов местной АЭС в озеро. Готова поделиться своей историей с телевидением за символическую плату». Русалка лениво шевельнула хвостом, по стеклу пошла рябь. Она посмотрела на нас большими грустными голубовато-белёсыми глазами. — Это... Это правда? — спросила Беатрис. — Ваш генетический код слился с ДНК рыбы? Русалка кивнула. — Сволочи, — тихо сказала она. Голос у неё был такой, будто она говорила через трубку. — Я во все инстанции жалобы писала. Всем плевать. — Мне очень жаль, — сказала Беатрис. Русалка снова пустила пузырь. Дальше стояла клетка с Безумным Татуированным Человеком. Его звали Дрю. Он был покрыт татуировками с головы до ног — буквально каждый сантиметр кожи. Я разглядел черепа, розы, каких-то драконов, цитаты из Библии и, кажется, рекламу собачьих парикмахерских. Да. Точно. На его левом плече красовалась надпись: «Стрижка собак. Дёшево. 555-0192». Дрю расхаживал по клетке и что-то громко выкрикивал — что-то бессвязное, про конец света, про то, что его преследуют, про то, что он знает правду. Зои, прищурившись, разглядывала рекламу на его плече. Внезапно Дрю замолчал. Он заметил, что она на него смотрит. — Сколько вам заплатили за рекламу? — спросила Зои. Дрю уставился на неё. Потом на своё плечо. — Пятьдесят баксов, — сказал он нормальным голосом. — Один раз. Я тогда был молодой. Думал, подзаработаю. А щас думаю — лучше бы рекламу порносайтов набил. За неё бы заплатили штуку баксов. — Штуку баксов? — Зои уважительно кивнула. — Клёво. Потом она ткнула Джимми локтем. — Может, тоже тебе что-нибудь набьём как-нибудь? — Ты умеешь бить тату? — спросила Беатрис, глядя на Зои с лёгким ужасом. — Я умею всё, что мне только нужно, детка, — Зои подмигнула. — А это безопасно? — Беатрис перевела взгляд на её руки, будто пытаясь оценить их стерильность. — А как же стерилизация инструментов и... Или ты используешь одноразовые? — Ага, да, — кивнула Зои. — Использую одноразовые. Помногу раз. Беатрис открыла рот, чтобы что-то возразить, но тут Джимми дёрнул Зои за рукав. — О! — сказал он, глядя куда-то в сторону. Мы обернулись. В углу, у входа в служебное помещение, дрались два карлика. Они были в костюмах гномов — красные колпаки, зелёные курточки, — и мутузили друг друга с такой яростью, что колпаки слетели и валялись на полу. Один пытался душить другого, второй лягался и что-то кричал. — Эээ... Это типа часть шоу? — спросил я, чувствуя, как глинтвейн окончательно разжижает мой мозг до состояния киселя. — Не думаю, — ответил Джимми, прищурившись. — Кажется, они не поделили пакетик с арахисом. Точно. На полу валялся разорванный пакетик, из которого вывалились орешки. И тут появился третий карлик. Он выбежал из-за занавески и решительно направился к дерущимся. На нём был костюм пирата: треуголка, чёрная повязка на одном глазу, на плече — игрушечный плюшевый попугай, пришитый к пиджаку. Он вклинился между дерущимися и принялся их растаскивать, что-то недовольно бурча под нос. Джимми ухмыльнулся. Я присмотрелся к пирату. У него была чёрная повязка на одном глазу, но второй глаз был зелёным — ярким, почти светящимся. Карлик-пират недовольно покосился на нас своим зелёным глазом, буркнул что-то вроде «идите, нечего тут глазеть» и снова принялся разнимать драчунов. — Пойдёмте отсюда, — сказала Зои. — Пусть без нас дерутся. И мы пошли к выходу. Вечер был странный. Очень странный. Но, наверное, именно таким и должен быть луна-парк в Булворте.

POV от лица Пинки Готье

Я стояла на нашем месте в Нью-Ковентри. Наш переулок. Наш тусклый уличный фонарь. Наша покосившаяся деревянная скамейка. Очень романтично, ага. Холодно, блин. Ветер задувал под воротник моего пиджака, и я уже начинала жалеть, что надела юбку, а не брюки. И где его только черти носят, а? Сам позвонил — сказал: «Будь там в восемь, я кое-что придумал». Сам же и опаздывает. Я ненавижу, когда парни опаздывают. Дерби раньше всегда опаздывал на наши «свидания» — в кавычках, потому что свиданиями это можно было назвать с очень большой натяжкой. Он всегда появлялся с опозданием на час, пахнущий чужими духами и виски, и цедил сквозь зубы: «Прости, дорогая, дела». Дела. Конечно. Дела в мотеле на окраине Булворта. Я ведь не дура. Я всегда знала. Просто... Какое-то время мне было всё равно. А потом — перестало. Хоть я и никогда не любила его, но хотя бы пыталась уважать. А он меня — нет. — Хей! Я обернулась. Это он. О боже мой. Ну наконец-то! Явление Христа народу. Тоже мне. Джонни стоял в нескольких шагах от меня, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, в своей дурацкой кожаной куртке, которая была ему великовата в плечах. Щёки раскраснелись от холода. Видимо, бежал. Или ехал на своём драндулете, который он гордо именует «байком». — Ты опоздал, — сказала я, скрещивая руки на груди и принимая самый строгий вид, на который была способна. — Невежливо заставлять девушку ждать. — Ну прости, прости. Он сказал это, шоркнув носом своих потрепанных кроссовок об асфальт и держа руки за спиной. Что он там прячет? Я прищурилась. — Что там у тебя? Джонни осёкся. Ага. Попался! Что-то прячет. Затем — простодушная улыбка. Та самая, от которой у меня внутри что-то переворачивалось, хотя я скорее умерла бы, чем признала это вслух. — Это тебе. Он протянул мне плюшевого медведя. Коричневый, с глупой улыбкой на морде, с бантом из дешёвой атласной ленты. Я видела такой в тире в Луна-парке как-то раз. Я ахнула. Я обожаю мягкие игрушки. Моя комната в особняке отца всегда была заставлена ими — медведи, зайцы, коты, единороги. Когда я была маленькой, отец даже обещал мне купить фабрику игрушек. «Всю фабрику, принцесса. Будешь сама выбирать, каких зверей шить». Я выросла. Фабрику он так и не купил — вместо этого приобрёл очередную яхту. Но, впрочем... Мне это уже и не нужно. Я ведь взрослая. Мне в следующем году уже восемнадцать. Я большая девочка, а не какая-то дурочка. Но почему-то именно сейчас, глядя на этого дурацкого плюшевого медведя с атласным бантом, я почувствовала, как внутри взрывается фейерверк. Я завизжала. Реально завизжала. Как маленькая. А затем осеклась, воровато оглядываясь по сторонам. Если кто-то увидит... Будет нехорошо. Очень нехорошо. Дерби плевать на меня — он, наверное, даже не заметит, если я исчезну на неделю. Но ему не плевать, что скажут и подумают о нём люди. Особенно после той истории с Тэдом... О, та история. Мне влетело от родителей. Но несильно. Потому что «Тэд Спенсер хоть и безродный выскочка, но всё же из нашего круга». Семья Спенсеров — нувориши, конечно, но достаточно богатые, чтобы закрыть глаза на отсутствие «голубой крови». А как бы мне влетело, если бы родители узнали, что я встречаюсь с самим великим и ужасным Джонни Винсентом, самопровозглашённым королём подворотни? Его семья? Отец в тюрьме, мать работает на обувной фабрике и еле сводит концы с концами. Его доход? Копейки с подработки в автомастерской. Его будущее? Весьма туманное. Его кровь? Определённо не голубая. Но он дарит мне плюшевых медведей. И полевые цветы, сорванные где-то за школьным стадионом. И жвачки. И всякие милые безделушки — дешёвки, конечно, с папиной карточки я бы могла купить хоть тысячу таких, но всё равно приятно. Потому что... он выбирал их сам. Для меня. А ещё он ТАААААК целуется, что аж коленки подкашиваются. Ну и не только целуется. Кгхм. Только он не должен знать, что он мне НАСТОЛЬКО нравится. А то ещё возомнит о себе чёрт знает что. Парни вообще такие: стоит им понять, что ты от них без ума, и всё — они уже сидят на троне и свешивают ножки. А мне не нужен король. Мне нужен... Кто? Мне нужен просто Джонни. Мой Джонни. Без трона. Без титула. Просто он. Я прижала медведя к груди. — Ладно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но, кажется, получилось не очень. — Ты прощён. Так... Куда ты хотел меня отвести? Джонни ухмыльнулся. Его глаза блеснули в свете фонаря. — В кино, моя принцесса. Я закатила глаза, но улыбку скрыть не смогла. Принцесса. Он всегда меня так называет. И каждый раз это звучит не как издёвка, а как... правда. Словно я действительно для него — принцесса. Меня так только папа называл. Когда я была маленькой. Но слышать это от Джонни... Это что-то другое. Словно я и вправду принцесса. А он мой рыцарь. Или типа того. Мы подошли к его велосипеду. Старый, ржавый, с облезлой краской. Я села позади него и обняла его со спины, прижавшись покрепче. Даже сквозь его куртку я чувствовала тепло. От него пахло бензином и дымом. Он нажал на педали. Ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Я зажмурилась и прижалась щекой к его спине. Нью-Ковентри проносился мимо — тёмные окна, облезлые стены, граффити. Где-то вдалеке выла полицейская сирена и сирена скорой. Где-то лаяла собака. Где-то в окнах социальным домов слышались звуки домашних скандалов. А мне было всё равно. К чёрту Дерби. К чёрту правила. К чёрту всё. Хотя бы на эту ночь. На эту одну прекрасно-свободную ночь.