God, save my girl

Ночь давно перевалила за середину, стрелки часов приблизились к половине третьего. Уильям вышел на крыльцо — и морозный воздух, пропахший сыростью и угольным дымом, ударил в лицо и обжёг лёгкие. Над Даремом расстилалось глухое полотно неба: ни звёзд, ни просвета, только рваные облака, которые ветер гнал куда-то на восток. Город спал тяжёлым, беспокойным сном — без сновидений. Лишь кое-где в окнах мерцали одинокие свечи: кто-то тоже не находил покоя в этот час. Всё шло своим чередом. Он вздохнул. Медленно, осторожно, словно заново учился дышать. Холод проник внутрь и вытеснил оттуда то, что он оставил у алтаря, — молитву. Или то, что он принимал за молитву: немую, отчаянную просьбу, излитую в пустоту. Ни облегчения, ни уверенности, ни тени того утешения, о котором говорил младший брат. Только пустота и странное, почти необъяснимое спокойствие — такое наступает, когда перестаёшь ждать чуда. Возвращаться домой не хотелось. Альберт и Льюис ждали там, готовые утешить и напомнить, что он не один, но их забота только душила. Он жаждал тишины и одиночества, чтобы перебирать в памяти осколки счастливых дней, размышлять о жестокости судьбы и, быть может, снова воззвать к Творцу, которого так долго отвергал. Он свернул в сторону городского парка. Дорога через парк была длиннее прямого пути — приходилось огибать квартал старых складов и университетский корпус. Но этот парк они с Джейн облюбовали ещё в первые недели после свадьбы. Там были широкие аллеи, старые дубы и скамейка под липой, на которой она любила сидеть с какой-нибудь книгой. Уильям даже помнил выбоину на спинке: Джейн тогда поцарапала палец о торчащий гвоздь, и он ругал её за неосторожность, а она смеялась и говорила, что сделала это нарочно — чтобы он за ней поухаживал. Здесь они гуляли чаще всего до того, как болезнь приковала её к постели. Он вёл её под руку, она щебетала о музыке, о новых нотах, которые Льюис иногда привозил из Лондона, о том, что мечтала выучить все пять частей баховской мессы си минор в переложении для фортепиано, которого ещё не существовало. Он слушал, улыбался. Иногда подшучивал. Теперь он шёл сюда один. Город казался вымершим. Проходные дворы молчали, мостовая блестела жидкой грязью под ногами. Уильям свернул к ограде, толкнул чугунную калитку, и ржавая петля привычно скрипнула. Парк встретил его чёрными провалами между фонарными столбами и редким уханьем совы. Днём здесь кипела жизнь: студенты, влюблённые парочки, детский смех. Но сейчас дорожки и скамейки, скованные ледяной коркой, тонули во тьме, и только собственные шаги гулко отдавались от голых стволов. Он шёл быстро, почти бежал. Ботинки скользили по замёрзшей грязи, дыхание вырывалось рваными толчками, но он не сбавлял шага. В голове билось единственное желание: быть как можно ближе. Пусть не в одной палате, пусть без надежды держать за руку — но хотя бы стоять у дверей, под теми же звёздами, дышать с ней одним воздухом. И вдруг в этой звенящей тишине спящего парка раздались голоса. Двое. Говорили на английском, но с явным акцентом, перебивали друг друга, спорили с азартом людей, забывших о времени. Что-то заставило Уильяма замедлить шаг и прислушаться. — Говорю вам, коллега, — тянул первый, с лёгким грассированием, — Листер уже всё доказал. Карболовая кислота во время операций снижает смертность в разы! А эти лондонские хирурги до сих пор оперируют в грязных сюртуках и удивляются, почему пациенты умирают от заражения крови. — Листер, Листер, Листер! — передразнил второй. — Это всё для хирургов. Вы бы лучше посмотрели на лечение внутренних болезней. Кровопускание при скарлатине? Хинин от всего подряд? В прошлом веке — да, но сейчас есть методы эффективнее! — Какие же? Пилюли с каломелью, от которых у пациентов выпадают зубы? — Хотя бы не сульфат железа в лошадиных дозах. Я на днях видел историю болезни — мальчишка с бледной немочью, тринадцать лет. Ему прописали железо в двойной норме. Знаете, чем это кончилось? — Печень отказала. — Верно, господин де Голль. Голоса стихли — оба, видимо, задумались о чём-то своём. Тишина длилась несколько секунд, и в ней Уильям услышал, как бешено колотится его сердце. «Бледная немочь». «Железо в двойной норме». «Печень отказала». Он без колебаний свернул с тропы и направился туда, откуда доносились голоса. Фонари здесь горели ярче обычного — то ли масла не жалели, то ли уже поставили новые экспериментальные лампы. В их свете вырисовывались два мужских силуэта: один высокий, худой, с острой бородкой, одетый по парижской моде; второй — коренастый, в меховой шапке, какие носят извозчики. Уильям ступил на освещённый куток и замер в двух шагах от незнакомцев. — Добрый вечер, господа, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим. — Прошу прощения за беспокойство. Вы, кажется, разбираетесь в медицине? Мужчины переглянулись. — Добрый вечер, — ответил высокий, прищурившись. — Да. Я профессор Сезар де Голль, инфекционист из Лиона. Это мой коллега — доктор Михаил Вознесенский из Ростова-на-Дону. — Граф Мориарти, — представился Уильям. Имя, похоже, им ничего не сказало. Или же они умело скрыли свою реакцию. Чужеземцы. Тем лучше. — Сегодня утром мою жену госпитализировали в срочном порядке, — заговорил Уильям быстро, отрывисто, боясь упустить какую-нибудь важную деталь. — Диагноз — бледная немочь. Два года её лечит лучший врач Лондона, но ей становится только хуже. Она… она умирает. Я не могу понять, что не так. Вознесенский нахмурил густые брови и бросил короткий взгляд на француза. — Лечат железом? — спросил русский. — Да. Железосодержащие капли. Каждое утро по тридцать капель. Доктор говорил, это лучший способ справиться с анемией. — Уильям даже не задумался. — Иногда, когда становилось совсем плохо, он велел увеличивать дозу до сорока. Он произнёс эти цифры с пугающей точностью — слишком хорошо они врезались в память. Де Голль резко выпрямился, словно его ударили. — Тридцать капель? Ежедневно? — Да, — Уильям переводил взгляд с одного на другого, пытаясь прочесть на их лицах хоть что-то, кроме ужаса. — Это много? Вознесенский присвистнул. — Граф, стандартная доза сульфата железа — десять-пятнадцать капель в сутки. И только во время еды, чтобы снизить нагрузку на желудок. Всё, что выше, токсично. А тридцать-сорок капель даже для здорового человека — это… — Смертельно, — закончил за него де Голль. — Вашего врача следовало бы судить. Уильям судорожно сглотнул. Руки, сжатые в кулаки, дрожали — то ли от холода, то ли от ярости, которая медленно поднималась из глубины, вытесняя пустоту последних месяцев. — Но мистер Флэтчер — лучший врач Лондона, — сказал он растерянно. — Зачем ему это? Вознесенский пожал плечами. — Деньги, граф. Чем дольше тянется болезнь, тем больше платят. А когда пациент богат и отчаян… — он не договорил, только махнул рукой. — Легко убедить родственников, что нужны новые лекарства, новые консультации, — добавил де Голль спокойно, почти буднично, словно речь шла о погоде. — Люди верят тем, кому платят. Особенно если те носят громкие титулы. Уильям закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. — Вы можете ей помочь? — Спросил он с надеждой. — Цена не имеет значения. Де Голль и Вознесенский переглянулись. — Мы можем попробовать, — ответил француз после недолгой паузы. — Но нам нужно увидеть её. Осмотреть, взять анализы… — Я отвезу вас в госпиталь, — Уильям уже развернулся, готовый идти. — Нужно только найти извозчика… — Не так быстро, граф, — остановил его Вознесенский. — Нам нужно подготовиться. Взять инструменты, некоторые лекарства. Подскажите, где мы можем остановиться? — В моём доме, — ответил Уильям. — Я распоряжусь. Де Голль кивнул, бросив короткий взгляд на коллегу. Тот не возражал. Они быстро зашагали к выходу из парка — Уильям впереди, врачи следом. Шаги гулко отдавались от промёрзшей земли, ветер трепал полы пальто, но Уильям не замечал холода. В голове билась одна мысль, заглушающая всё остальное: «Они помогут. Должны помочь». Впервые за долгие месяцы, он ощутил нечто, отдалённо похожее на облегчение. Словно тугая пружина, сжимавшая грудь всё это время, наконец, ослабла. Он не знал, молитва ли привела этих людей, или слепой случай, или Бог, в которого он не верил. Но в эту ночь, глядя на их серьёзные лица, Уильям вдруг понял, что лёд внутри него дал первую трещину. И этого оказалось достаточно. Дорога до поместья Мориарти заняла не больше четверти часа — обычный пеший маршрут, который они с Джейн так любили, теперь преодолевался вдвое быстрее обычного. Уильям не чувствовал усталости, хотя ноги гудели, а ботинки промокли насквозь. Он просто шёл, не сбавляя шага, и врачи едва поспевали за ним. В доме царила тишина. Свечи в прихожей почти полностью оплыли, отбрасывая дрожащие тени на стены. Льюис, услышав шаги, вышел из гостиной — взъерошенный, в мятой рубашке, с красными от бессонницы глазами. — Брат! Ты вернулся! Мы думали… — Я привёл врачей, — коротко перебил Уильям, пропуская де Голля и Вознесенского вперёд. — Они помогут Джейн. Льюис хотел спросить ещё о чём-то, но, взглянув на лицо брата, передумал. Только кивнул и отступил в сторону. — Прикажешь подготовить комнаты для гостей? — Да. И побыстрее, — ответил Уильям. — Нельзя терять ни минуты. Льюис кивнул и повернулся к гостям. — Следуйте за мной, господа. Я покажу, где вы можете разместиться. — Нам нужно лишь взять инструменты и некоторые препараты, — сказал француз, поднимаясь по лестнице следом за Льюисом. — Много времени не займёт. — Но медлить нельзя, — добавил Вознесенский, торопливо ступая по скрипучим ступеням. — Мы не знаем, в каком состоянии находится пациентка. В отведённой комнате врачи принялись за дело. Де Голль, не теряя ни секунды, раскрыл свой саквояж и начал аккуратно, но быстро перекладывать всё необходимое: стеклянные пузырьки с мутными жидкостями, стетоскоп, небольшой свёрток с медицинскими принадлежностями. Вознесенский, стоя у окна, проверял содержимое своего багажа — перебирал какие-то бумаги, доставал запасные иглы, флаконы с порошками, на ходу комментируя каждое действие. — Справимся, коллега? — Не оборачиваясь, спросил он. — Должны, — сказал француз, застёгивая ремни саквояжа. — У нас нет права на ошибку. Уложив всё в один вместительный саквояж, чтобы не тащить лишнего, де Голль поднял его с кровати и кивнул Льюису. — Мы готовы. — Тогда спускайтесь, — ответил тот. — Леди Мориарти ждёт вас. Уильям уже ждал внизу, у входной двери. В одной руке он сжимал перчатки, другой — нетерпеливо барабанил по дверному косяку. Ждать он не умел. Ну, может быть, иногда. Но сейчас, когда каждая минута могла стоить Джейн жизни, терпение вовсе покинуло его. Он несколько раз прошелся от крыльца до ворот и обратно — быстрым, нервным шагом, не замечая ни холода, ни ветра. На пятом круге, уже отчаявшись, он заметил в конце улицы тёмный силуэт: какой-то бедолага на облучке, видимо, возвращался с позднего заказа в ночлежку. Уильям окликнул его, не надеясь на успех, но извозчик, разглядев дорогой сюртук и услышав посулы щедрой платы, согласился подождать. Увидев спускающихся врачей, Уильям выпрямился. — Едем, — коротко бросил он и первым шагнул на улицу. — Извозчик ждёт у ворот. Кривое подобие кареты тронулось, копыта застучали чаще, экипаж мягко покачивался на ухабах. Уильям сидел, не глядя по сторонам, сцепив пальцы в замок. Мысли его были далеко — там, где Джейн лежала одна в белой казённой палате. Де Голль и Вознесенский молчали, лишь изредка перебрасывались фразами на французском, которые он не слушал. Ровно через восемь минут впереди показались очертания госпиталя. Карета остановилась. Уильям первым выскочил наружу, не дожидаясь, пока извозчик опустит подножку. Достал из кармана несколько монет, не глядя, не считая, сунул их в шершавую ладонь старика. — Ждите здесь, — сказал он. — Возможно, понадобитесь обратно. Тот глянул на монеты, присвистнул, хотел что-то сказать, да Уильям уже убежал. — Надолго ли, милорд? — Крикнул вдогонку извозчик. — Не знаю. Ждите! У ворот их встретил охранник — низкорослый, полноватый, с сонными, заплывшими глазами. Завидев графа, он замер, а потом решительно загородил проход. — Милорд, — голос его звучал виновато. — Вас велено не пускать. Карантин… — Отойдите, — негромко сказал Уильям. — Не могу, милорд. У меня приказ. — Я не спрашиваю. — Милорд, пожалуйста… Уильям шагнул вперёд, и охранник не выдержал — попятился, наткнулся спиной на косяк, замер, глядя на графа снизу вверх широко раскрытыми глазами. — Я позову главного… — пробормотал он. — С дороги. Охранник сорвался с места и скрылся за дверью. Де Голль и Вознесенский последовали за графом, не проронив ни слова. Коридоры госпиталя встретили их тишиной. Лампы горели тускло, экономя масло. Где-то вдалеке, за толстыми стенами, послышался приглушённый кашель. На втором этаже, почти у самой лестницы, их окликнул женский голос. — Милорд! Стойте! Из бокового коридора выскочила медсестра — молоденькая, с круглым испуганным лицом, в накрахмаленном чепце, съехавшем набок. Она преградила путь, растопырив руки, словно это могло остановить разъярённого графа. — Вам нельзя! Здесь карантин! Главврач строго-настрого запретил пускать посетителей! Уильям даже не взглянул на неё. — Где палата леди Мориарти? — Я не имею права… — Я спросил, где моя жена. Медсестра втянула голову в плечи, шагнула назад, наткнулась на стену и тяжело вздохнула, испуганно глядя на графа. — Второй этаж… палата семь, — выдавила она. — Но туда нельзя! Уильям рванул к лестнице. — Я позову мистера Диккенса! — Крикнула она в спину. — Я не шучу, лорд Мориарти! — Зовите, — Не оборачиваясь, бросил он.— Кого угодно зовите. Мне всё равно. Де Голль и Вознесенский следовали за ним, не отставая ни на шаг. Второй этаж встретил их запахом хлорной извести и йодоформа — тем особенным, тошнотворно-сладковатым духом, который пропитывает все старые лечебницы. Где-то в конце коридора горела одинокая лампа, отбрасывая дрожащий жёлтый свет на кафельный пол. Уильям остановился перед дверью с табличкой «№7». Рядом, на продавленном стуле, валялась забытая кем-то газета. Он уже взялся за ручку, когда сзади раздался топот и запыхавшийся голос: — Граф Мориарти! Стойте! Немедленно! Главврач — грузный, лысеющий, в измятом халате, накинутом на плечи — выскочил из-за угла, застёгивая на ходу пуговицы рубашки. Лицо его раскраснелось — то ли от быстрого бега, то ли от возмущения. — Вам запрещено здесь находиться! Карантин! Я вызову полицию! Уильям не обернулся. Он смотрел на дверь, за которой лежала Джейн. — Вызывайте. — Я серьёзно, граф! — Я тоже, — Уильям медленно повернулся и посмотрел прямо в глаза врачу. За его плечом, как призраки, замерли де Голль и Вознесенский — чужеземцы с саквояжами, готовые ворваться в палату по первому зову. — Моя жена умирает. Эти люди могут её спасти. Вы будете мешать? Мистер Диккенс перевёл взгляд на них — на их суровые, усталые лица, на дорогу кожу саквояжей, на спокойную, профессиональную уверенность. — Кто вы? — Спросил он уже тише. — Сезар де Голль, инфекционист из Лиона, — представил француза Уильям. — И Михаил Вознесенский, лекарь из Ростова-на-Дону. Волонтёры из Европы. Имеют право здесь находиться. — У них нет разрешения… — Они имеют право, как врачи, — отрезал Уильям. — А я имею право, как муж. Откройте дверь. — Я не могу, милорд, правила… — К чёрту правила! Голос его разнёсся по коридору, ударился о стены и рассыпался на осколки. — Я заплачу вам. Впятеро. Вшестеро. Назовите любую сумму. Главврач растерянно заморгал. — Дело не в деньгах… — Двадцатикратная цена за вашу помощь, — перебил Уильям. — Я обойду всех, кого нужно, поеду в Лондон, добьюсь разрешения от самого министра здравоохранения. Вы знаете, я это могу. Он замолчал на секунду. В голове мелькнула одна мысль, неправильная, но соблазнительная. Слухи в маленьком Дареме распространялись быстро, и Уильям знал — сын этого человека учится в музыкальной школе при королевской академии. Мальчик талантлив и мечтает о карьере пианиста. А в гостиной дома Мориарти стоит «Бехштейн» — лучший рояль в Англии, инструмент, о котором можно только мечтать. Стоит продать его этому главврачу — дёшево, почти даром, — и любой запрет исчезнет. Уильям мог бы сделать это. Одна фраза — и Джейн лишилась бы своего пианино. Того самого, на котором она сочинила маленькую пьесу для Уильяма в день помолвки. Того, которого она называла своим вторым голосом. Зато с девяностопроцентной вероятностью ей бы помогли. Но он не сделает этого. Потому что Джейн вернётся домой. Она сядет за этот рояль, будет смеяться и плакать, и наконец выучит эту проклятую фугу. А если инструмента не станет, её сердце разобьётся. Он прогнал эту мысль прочь. — Просто примите мои деньги, — произнёс он устало. — И не мешайте. Прошу вас. Мистер Диккенс вздохнул — тяжело, обречённо, — и махнул рукой. — Бог с вами, — сказал он. — Но, будьте добры, подпишите соглашение. Всю ответственность за пациентку вы берёте на себя. Де Голль и Вознесенский, по-прежнему неотступно стоявшие за спиной графа, переглянулись — Мы согласны, — сказал француз. Медсестра, дрожа всем телом, принесла лист бумаги и чернильницу. Вознесенский взял перо и поставил размашистую подпись. Де Голль — следом. Уильям ждать не стал. Он толкнул дверь, вошёл в палату и замер. Посреди комнаты стоял длинный металлический цилиндр на колёсиках — блестящий, пугающий, похожий на гроб. Герметичный корпус, плотный воротник у основания, и внутри него, на тонком матрасе — Джейн. Снаружи виднелась только её голова. Растрёпанные чёрные кудри рассыпались по подушке, лицо — белое, как простыня, глаза закрыты, губы — синие. Рядом, на столике, мерно двигались мехи, с глухим шипением нагнетая воздух. Она лежала, пойманная в эту механическую ловушку, и каждое движение мехов заставляло её грудную клетку подниматься и опускаться. Сама она не дышала. Аппарат дышал за неё. Уильям почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он слышал о таких машинах — в Лондоне их уже использовали при тяжёлых отёках. Но видеть Джейн внутри этого стального чудовища… Что это? — голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Барокамера, — ответил мистер Диккенс, заходя в палату. — Когда вашу жену привезли в госпиталь, она уже не могла дышать самостоятельно. Я принял решение поместить её сюда. — Это поможет? — Пока рано говорить, граф, — де Голль, вошедший за главврачом, подошёл к цилиндру, проверяя воротник. — Но без этого аппарата леди Мориарти бы… Он замолчал. Уильям поджал губы и медленно обошёл цилиндр, остановился у изголовья, где стеклянное окошко позволяло видеть её лицо целиком. Наклонился, вглядываясь в черты её лица, которые успел изучить за полтора года брака до мельчайших деталей. Сейчас они казались чужими — слишком бледными, слишком неподвижными. — Милая, — сказал он негромко. — Я привёл тех, кто тебя спасёт. Джейн не ответила. Аппарат продолжал качать воздух. Мехи ритмично вздымались и опадали, и в такт им поднималась её грудь — ровно, беспомощно, искусственно. Де Голль и Вознесенский уже принялась за дело. Француз проверил клапаны, манометры, крепления воротника. Русский достал стетоскоп, приложил к тому месту, где под резиновым уплотнителем угадывалась грудь, слушал долго, хмурился. — Похоже на отёк лёгких, — сказал он задумчиво. — Печень, должно быть, увеличена. Классическая картинка хронической интоксикации железом. — Хвала всем богам, что вы успели привезти ее сюда… — проговорил де Голль. Уильям стоял неподвижно, вцепившись пальцами в край цилиндра. Он смотрел на неё — свою Джейн, маленькую, хрупкую, замурованную в эту стальную клетку, которая дышала за неё, и молчал. — Мистер Диккенс, — раздался голос де Голля. — Нам нужно сделать укол. Чтобы ввести препарат, придётся её вытащить. Уильям резко обернулся. — Вытащить? Из аппарата? — На пару минут, — Вознесенский попытался успокоить его. — Инъекцию нужно сделать внутривенно. Сквозь стенки цилиндра это невозможно, вы же понимаете. Мы сделаем всё быстро. — Это безопасно? — Судя по всему, у нас нет выбора, — ответил Диккенс. — Другого способа ввести лекарство нет, а без него отёк не спадёт. Уильям сжал челюсть. — Делайте. Вознесенский и де Голль подошли к цилиндру. Главврач, до того стоявший в углу как истукан, оживился, помог отключить мехи, ослабить воротник. Вдвоём они осторожно извлекли Джейн из барокамеры и переложили на кровать рядом. Уильям шагнул было к ней, но де Голль преградил ему путь рукой. — Не мешайте, граф. Мы быстро. Пока русский держал Джейн за плечи и запрокидывал ей голову, француз закатал рукав её сорочки, нашёл вену, протёр кожу спиртом. Сделал укол — быстро, профессионально, почти незаметно. Джейн не пошевелилась. — Всё, — сказал де Голль, пряча шприц. — Теперь обратно. Теперь вчетвером — два иностранца, главврач и санитар, вызванный из коридора, — подняли Джейн и осторожно опустили в цилиндр. Вознесенский затянул воротник, де Голль проверил клапаны. Мехи зашипели снова. — Теперь будем ждать, — сказал русский, выпрямляясь. Врачи отошли к окну, заговорили вполголоса. Диккенс, до того молчаливо наблюдавший, задал несколько вопросов о дозировке, сроках и о том, сколько ещё, по их мнению, пациентке придётся провести в этой проклятой машине. Уильям их не слушал. Он стоял у изголовья, вцепившись пальцами в край воротника, и смотрел на неё через толстое, чуть запотевшее стекло. Не касаясь. Просто стоял и смотрел. Джейн не открывала глаза, но дышала ровнее — аппарат делал своё дело, а вместе с ним, быть может, и тот укол, что вогнал в её вену де Голль. А за окном занимался рассвет. Февральский, холодный, бледный, — но с собой он приносил новый день. И этот день обещал быть лучше, чем все предыдущие. Он просто обязан был быть лучше.