Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Я знаю, что мне пора бы уже привыкнуть, но я всё еще так чертовски зол, что, открывая дверь, едва не срываю её с петель. И это было бы символично. Этот трейлер и так разваливается на куски, и чинить его снова придется мне. — Мам! А ну тащи сюда свою задницу! Я с грохотом захлопываю фанерную дверь за спиной, но хлипкая задвижка не срабатывает. Дверь распахивается, впуская внутрь густой, удушливый августовский зной. Гнев сжимает грудь и подкатывает к горлу. Мне приходится замереть в проеме и сделать глубокий вдох, подавляя дикое желание разнести здесь всё к чертям. Я не стану таким, как мой отец. Медленно выдохнув, я оборачиваюсь и берусь за перекошенную, покрытую трещинами дверь, закрывая её на этот раз плотно, но без стука. Сердце всё еще бешено колотит в ребра, но я уже достаточно владею собой, чтобы не крушить имущество. В руках я всё еще сжимаю охотничий лук сестры, пальцы свело так сильно, что расцепить их удается не сразу. Приходится разжимать их по одному, прежде чем положить лук на кухонную стойку и пройти вглубь дома. «Дом». Трейлер. Какая, к черту, разница. Мой папаша-мудозвон перед тем, как окончательно свалить из семьи, совершил свой последний «подвиг»: раздобыл два полусгнивших жилых вагона, вырезал из них уцелевшие части и буквально склеил их вместе. В итоге планировка не поддается никакой логике, а само строение выглядит так, будто Франкенштейн трахнул фургон «Виннебаго» и на свет появилось вот это чудо. Но это всё же лучше, чем ничего. Входная дверь ведет прямиком в крошечный закуток, служащий кухней. Оттуда узкий коридор, застеленный неровным, покрытым пятнами от сырости линолеумом, тянется мимо спален и ванной. Я прожил в этом уродливом монстре все свои двадцать два года, каждый прогиб половицы, каждое провисание потолка прописаны в моей ДНК. Коридор выводит в общее пространство в задней части — там есть диван, телевизор и всё прочее, что положено иметь гостиной, но из-за нехватки комнат здесь же спит моя мать. Ну, или в данном случае — валяется в отключке. — Мам! Слава богу, девчонки в школе, так что сдерживать ярость нет причин. Я ору во всю глотку, но она даже не вздрагивает. След белого порошка на журнальном столике говорит мне всё, что нужно знать. В последнее время мама держалась молодцом. Ограничивалась «мягкими» пороками вроде выпивки и никотина, но, похоже, мы снова вернулись к воровству и оксикодону. Весь прогресс — коту под хвост. Судя по умиротворенному выражению её лица, она всё еще достаточно под кайфом, чтобы не чувствовать вины за свои паскудные поступки. Но не при мне. Может, это и звучит жестоко, но такое случается уже в тысячный раз, и с меня хватит. Моя работа оплачивает счета, потому что она сожгла мосты почти со всеми в этом городе. И теперь призовые деньги, которые я выиграл на гонках в прошлые выходные, лежат в кармане владельца ломбарда вместо того, чтобы пойти на продукты. А всё потому, что Мэдди разбудила меня сегодня утром в рыданиях, когда поняла, что её лук исчез. Вместе с нашей матерью. Большинство решит, что тринадцать лет — слишком нежный возраст для того, чтобы охотничий лук был твоим главным сокровищем. Но в нашей глуши охота — это до сих пор способ выживания. Не говоря уже о том, что Мэдди делает всех на школьных соревнованиях по стрельбе. Наш трейлер стоит на задворках лесного участка, который когда-то принадлежал моей бабуле. Когда она продавала его, чтобы переехать в дом престарелых, её единственным условием было то, что купивший землю фермер продолжит сдавать нам этот клочок за сущие копейки. Это позволяет нам не остаться на улице, спасибо и на том, но это также означает, что мы живем в милях от цивилизации. Мои сестры выросли, умея охотиться и колоть дрова куда лучше, чем их сверстницы. В любом случае, тринадцать лет — это определенно слишком рано для того, чтобы первой твоей мыслью была «мама меня обокрала». И уж тем более слишком рано для того, чтобы эта мысль оказалась правдой. Я помню это чувство и всю жизнь пытаюсь оградить от него младших сестер. На столе стоит старая пластиковая бутыль, в которой осталось литра три воды. Не давая себе времени на раздумья, я хватаю её, срываю крышку и переворачиваю прямо ей на голову. Мать просыпается мгновенно. Она отплевывается под струей воды и судорожно пятится, пока не сползает задом на пол. — Мать твою за ногу! — визжит она, откидывая с лица мокрые темные волосы и бросая на меня яростный взгляд. Мне, может, и было бы её жаль, если бы этому трюку меня не научил отец. Перед тем как смыться из города, он обожал будить меня, выливая на лицо ведро воды, пока сам снимал это на дрянно́й цифровик и ржал как не в себя. Мать тогда всегда была слишком «улетевшей», чтобы его остановить. Так что ей еще повезло — моя вода хотя бы не ледяная. Я тычу в неё пальцем, глядя прямо в глаза, чтобы она поняла: я, блядь, не шучу. — Вставай. Одевайся и иди умоляй, чтобы тебя взяли обратно в «Dollar Tree». Я только что спустил весь свой выигрыш, чтобы выкупить лук Мэдди, и на этот раз ты мне всё вернешь. Она год копила на этот лук, и у неё почти не осталось времени на тренировки, если она хочет попасть на финал штата. Ты хочешь, чтобы у твоих дочерей жизнь была лучше, чем у тебя? Или хочешь, чтобы они сгнили здесь, вместе с нами, в этом гребаном трейлере? Она стонет и трет лицо руками. Ей требуется немало времени, чтобы вскарабкаться обратно на просевший диван — такого омерзительного оттенка коричневого, который могли придумать только в семидесятых. Годы плохих решений и еще худшего питания сделали её тело куда мельче, чем её характер, но она всё еще выглядит жилистой: резкие черты, сухая, сожженная солнцем кожа, обтягивающая острые кости. Но сегодня в ней проглядывает какая-то немощь. На секунду мне хочется сдаться и снова её простить. Но нельзя. Ей нужно кормить детей. — Живо. Встала. Я скрещиваю руки на груди и глубоко вдыхаю. Жду, когда она начнет орать, потому что моя мать никогда не лезла за словом в карман. Крики — наш основной способ общения, и обычно мне плевать. Но иногда, когда случается вот такое дерьмо, она умеет заставить меня снова почувствовать себя восьмилетним пацаном ростом в метр с кепкой. Сейчас я не могу себе позволить дать слабину. И, конечно же, она начинает плакать. Это не те громкие, картинные рыдания, которые она пускает в ход, когда хочет добиться своего. Это тихий плач — тот, что бывает, когда ей действительно паршиво. — Прости меня, Кейд, — её голос срывается, она шмыгает носом, всхлипывая между словами. — Я хотела купить девочкам вещи к школе. Думала, у меня хватит денег всё покрыть, но чек не обналичили, и мне пригрозили, что отправят обратно в тюрьму округа, если я не верну долг. Я не знала, что делать. Клянусь, я собиралась найти деньги и выкупить лук до того, как его продадут. Мне остается только вздохнуть. Сегодня явно не тот день, когда я планировал проявлять чувства. Гнев — это мой старый друг, который всегда прикроет спину. Гнев я могу изображать даже во сне. Гнев дает мне чувство безопасности. Другие эмоции опасны, и у меня сейчас просто нет на них ресурса. Но мать — единственный человек, который всегда был в моей жизни, пусть даже это «всегда» было паршивым. Она знает, как залезть мне под кожу. Я присаживаюсь перед ней на корточки. Остатки ярости испаряются, оставляя после себя лишь всепоглощающую усталость. Я ловлю её взгляд, протягиваю руку и вытираю слезы вперемешку с соплями. Клянусь, иногда те моменты, когда она пытается быть матерью — пусть и самым хаотичным и безумным образом, — даются мне тяжелее всего. Это слишком похоже на издевку. — Мы же говорили об этом. Сначала скажи мне, и я что-нибудь придумаю. Ты не можешь забирать вещи у девчонок, даже если собираешься их вернуть. Они слишком маленькие, чтобы это понять. Просто скажи мне в следующий раз, ладно? Больше не вскрывай их комнату. Обещай мне. Ненавижу то, как мягко сейчас звучит мой голос. Но она моя мать. Она никогда не выиграет премию «Родитель года», но она яростно защищала меня от отца, когда тот еще был рядом — защищала, как могла. И каким бы кошмаром ни была наша жизнь, она всегда давала мне почувствовать, что меня любят. А это чего-то да стоит. Она кивает, всё еще выглядя жалкой. — Обещаю. Я просто хотела хоть раз со всем справиться сама. Вздохнув в последний раз, я окончательно отпускаю злость. — И лишние деньги трать на еду, а не на гребаный окси, ладно? Внезапно её очень заинтересовал узор на ковре. Я решаю, что на сегодня ссор хватит, целую её в лоб и позволяю ей снова лечь спать. У моей матери было едва ли не самое дерьмовое детство, какое только можно представить. Про такое пишут в журналах типа «Time» или снимают слезливые фильмы, чтобы средний класс мог пощекотать себе нервы, глядя на ужасы американской нищеты. Мой отец, конечно, не держал нас на цепи в подвале, но тоже был тем еще подарком. Она через многое прошла и никогда не переставала пытаться заботиться о нас. И за это я ей должен, несмотря на всё это дерьмо. Я возвращаюсь на кухню, проводя рукой по волосам и делая медленные вдохи, чтобы окончательно успокоиться. Волосы у меня густые, темные и настолько кудрявые, что всегда выглядят неряшливо. Я выбриваю виски, чтобы хоть как-то привести их в порядок, но сейчас они слишком отросли и лезут в глаза. Моя лучшая подруга Уиш называет это «прической бабника», и меня это бесит до глубины души. В тысячный раз возникает искушение сбрить всё под ноль. Но я знаю, что не сделаю этого. Мне нравится, когда девчонки говорят, что я похож на модель. Не то чтобы я сразу тащил их в постель, просто это приятная подпитка для эго. У меня почти нет земных благ, кроме этого трейлера, дряхлого старого грузовика и кроссового байка, так что я позволяю себе цепляться за тщеславие чуть больше, чем следовало бы. Можете меня судить. Быстрый осмотр кухни подтверждает удручающее отсутствие еды в холодильнике. Скоро конец месяца, а значит — время платить по счетам. Парамедики в нашем округе получают зарплату раз в две недели, потому что у нас почасовая оплата. Мне заплатили три дня назад, так что следующей выплаты ждать еще полторы недели, а мои призовые уже испарились. Когда-нибудь я смогу участвовать в гонках просто потому, что мне так хочется, а не ради выигрыша. Я обожаю в них всё: от запаха свежей земли, смешанного с бензином, до мощного толчка двигателя, оживающего под тобой. Люблю это чувство полета. Но пока девчонки не вырастут, а мать не возьмется за ум, деньги всегда будут на первом месте. В эти выходные будет еще одна гонка. Я не планировал ехать — округ Джаспер в четырех часах езды, а значит, придется у кого-то ночевать и возвращаться только на следующий день. Я и так оставляю сестер одних с матерью на ночь, когда ухожу на смену. Стараюсь не добавлять к этому еще и мотокросс. Но, похоже, на этот раз у меня нет выбора. Придется участвовать. И победа в этой гонке теперь — вопрос выживания.