Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Пятно от сырости на потолке прямо над моей кроватью точь-в-точь похоже на опоссума. По крайней мере, так мне казалось в детстве. Помню, как лежал здесь и часами пялился на него, когда не мог уснуть, прослеживая взглядом все эти мелкие разводы и узоры на облупившейся краске. Я был уверен, что это какое-то магическое воплощение символа нашего городка. Прошло шесть лет с тех пор, как мы покинули этот дом, а оно всё еще здесь. Честно говоря, я даже удивлен, что потолок до сих пор не обвалился. Здание уже тогда проседало от ветхости, когда отец распродал всю нашу мебель и заколотил парадную дверь. Ни один из нас не ступал сюда до прошлой недели, пока мы оба не притащились сюда, поджав хвосты. Моя карьера в мотокроссе должна была стать нашим билетом в один конец из этой дыры, но хватило сущего пустяка, чтобы всё рассыпалось как карточный домик. Дом моего детства — а до этого дом его детства — представляет собой двухэтажную деревянную развалюху, стоящую на небольшом участке среди сорняков, которые пытаются выжать из него последние капли жизни. И вся наша улица состоит из таких же ветхих домиков на заросших пустырях, растянувшихся вдоль окраины города. Отец твердит, что не продал его вовсе не из сентиментальности, но я подозреваю, что это чушь собачья. На самом деле рыночная цена этой рухляди с нашего отъезда только падала. Он надеется, что однажды торговцы метом уберутся отсюда и землю можно будет выгодно сбыть. Я в этом сильно сомневаюсь, но флаг ему в руки за такой оптимизм. Поссум-Холлоу — это загнивающий городишко, выживающий за счет сельского хозяйства, которое давно доживает свой век. Население здесь меньше двух тысяч человек, а самое высокое сооружение в округе — вывеска «Dairy Queen». Если тебе не нужна работа в магазине или на ферме, считай, что ты в полной заднице. Люди не то чтобы выстраиваются в очередь за местной недвижимостью. Лично я считаю, что нам следовало продать дом за любые копейки, лишь бы избавиться от него и всех его призраков еще тогда, в первый раз. Отец никогда не хотел сюда возвращаться, и я тоже. Воздух здесь стал удушливым с той самой секунды, как мы переступили порог. Но мы здесь. Не то чтобы у нас был выбор. Любовь отца к «инвестиционным возможностям» привела к тому, что сбережения у нас никогда долго не задерживались. Как только мою лицензию приостановили, я лишился права участвовать в национальных гонках. Нет гонок — нет призовых, и уж точно никаких спонсоров. Не то чтобы я и раньше в них купался, но теперь все краны перекрыли разом. Холодная, тяжелая гильотина обрушилась на все мои источники дохода в считанные часы. И вот я, взрослый мужик, сплю на старом матрасе на полу в своей детской, потому что новую мебель мы еще не купили, и пялюсь на то же самое чертово пятно. Чувствую то же странное, неуловимое онемение, что и тогда. Пытаюсь ни о чем конкретном не думать, и особенно о том, что сегодня мне предстоит участвовать в заезде. — Сайлас! Вставай, а то опоздаем! До трассы четыре часа пилить! Громовой голос отца, донесшийся снизу, заставляет меня вскочить на автопилоте. Мысли не требуются. Я могу принять душ, одеться и потом пробормотать: «Да, сэр, нет, сэр, слушаюсь и повинуюсь, сэр», проглатывая завтрак — тоже без лишних раздумий. Я знаю, что он сегодня будет не в духе, так что лучше не давать ему лишнего повода ныть на меня всю дорогу. Он в паршивом настроении с самого переезда. Как будто это не из-за него нам пришлось вернуться. Но сегодня я впервые пропущу этап Про-тура Американской лиги мотоспорта. Сейчас мы должны быть во Флориде, но вместо этого мы снова в Миссури: на мели, униженные и перед лицом туманного будущего. И всё из-за идиотских, безрассудных выходок моего папаши. Конечно, он найдет способ сорваться на мне. Надеюсь только, что это произойдет после гонки. Мне нужно сосредоточиться, а нам до зарезу нужны те жалкие крохи, которые здесь называют призовыми за победу в классе 450 на какой-то там ярмарке в заштатном округе. Когда я спускаюсь вниз, отец подпирает кухонную стойку с чашкой кофе в руке, сверля меня холодным взглядом голубых глаз. Спина выпрямляется сама собой. В миллионный раз радуюсь, что внешностью пошел в мамину породу. Мне и так хватает этих глаз, буравящих меня насквозь. Не представляю, что было бы, если бы мне пришлось видеть их еще и в зеркале. Отец вечно воображает, будто у него есть шестое чувство на то, «готов» я к гонке или нет, что бы это ни значило. Утверждает, что это отголоски его богатого опыта профессионального гонщика в прошлом. Но я-то знаю правду, слышал истории. В девяностые на всё смотрели проще, и папаша со своими дружками проводил свои «золотые годы» в таком угаре, что я бы не удивился, забудь он половину из того, что было. Он просто обожает любой повод потрепаться о своем «наследии». На столе стоит тарелка с той же едой, которую я ем перед каждой гонкой последние пять лет. Курица на пару, яичница-болтунья, капуста кале и овсянка на воде — всё тщательно отмерено и рассчитано до последней калории. Я заталкиваю это в себя как можно быстрее под его пристальным взглядом. Еда ложится в желудок свинцом, делая тело вялым, пока я заставляю себя перейти к следующему этапу нашей рутины. Где-то на задворках сознания мелькает мысль: каково это — прожить хоть день, не держа свой рацион на коротком поводке? Гонщикам в мотокроссе нужно сохранять максимум физической силы при минимуме массы. Чем ты легче, тем быстрее едешь. Отец был рожден для этого. Среднего роста, сложен как борзая — весь из сухожилий и сжатой мощи. Я — нет. Во мне метр восемьдесят пять, я широкоплечий, и моё тело отчаянно жаждет обрасти мышцами, жиром или всем сразу. Я по натуре должен быть массивным. Но отец не собирался позволять физиологии мешать мне воплощать его мечту, так что я сижу на строгой диете с тех пор, как научился говорить. Это позволяет мне оставаться поджарым. Относительно. Этого, пожизненных тренировок и чертовой уймы упорства хватило, чтобы выйти в профи, но я никогда не стал бы великим. И это нормально. Меня вполне устраивало болтаться в хвосте профессиональной элиты. Мне нравится оставаться в тени. И когда отец в очередной раз заявлял, что «вот этот сезон точно станет прорывным», я просто кивал и притворялся, что верю в это так же сильно, как и он. Или что я вообще этого хочу. Когда с завтраком покончено и мы уже в грузовике, а мой байк и экипировка надежно закреплены в кузове, я могу немного расслабиться. Следующие четыре часа мне не нужно делать ничего, кроме как сидеть и пить воду. Если бог есть, отец будет слишком раздражен для разговоров. Еще так рано, что солнце едва показалось, ночное небо затянуто дымкой, похожей на застарелый синяк. Я прижимаюсь головой к стеклу и наблюдаю за проплывающим пейзажем. Мы нечасто бывали в Миссури после отъезда, так что всё вокруг кажется одновременно чужим и знакомым. Мы совсем рядом с границей Арканзаса, и здешняя природа — один в один. Леса, холмы, фермерские угодья до самого горизонта. Всё зеленое. Но не той сочной, яркой зеленью, что на картинках. Всё с каким-то бурым оттенком. Словно жара, нищета или их гремучая смесь высасывают жизнь из всего вокруг. Трещины на двухполосном асфальте кажутся шрамами, пытающимися разорвать его в клочья, а каждое растение выглядит хрупким и безжизненным. А может, я просто проецирую своё состояние на окружающий мир. Ерзая на сиденье, я пытаюсь стряхнуть с себя оцепенение и лезу в телефон. Пролистываю списки местных гонщиков, пытаясь найти знакомые имена тех, кто мог бы составить мне конкуренцию. Я годами гонялся на национальном уровне, так что возвращение на уровень окружных ярмарок и местных треков — куда я могу попасть без лицензии AML — означает, что я буду соревноваться с теми, кто мне и в подметки не годится. Многие на моем месте это возненавидели бы. Сказали бы, что без азарта настоящей борьбы нет смысла. Но только не я. Мне плевать на превосходство над кем-то, я не получаю кайфа от того, что обхожу соперника на последней секунде. Я просто хочу откатать, забрать приз и чтобы отец от меня отвязался. Я лениво листаю экран, ни о чем особо не думая, и вдруг натыкаюсь на имя, которое мне знакомо. Кейд Уотерс. Черт. Я его помню. Мы вместе ходили в школу, пока я не начал выигрывать достаточно часто, чтобы мой отец превратился в моего менеджера-тренера-тюремщика, отодвинув роль родителя на второй план, и не начал таскать меня по гонкам по всей стране. Кейд был отличным гонщиком. Стоило ему сесть на байк, как в нем просыпалась бешеная сосредоточенность. Словно гонки были единственным смыслом его существования. Но вне трека он был полной противоположностью. Вечно улыбающийся, вечно попадающий в переплеты из-за своих приколов. Кажется, дома у него был полный бардак, но для фермерских городков в этих краях это не редкость. У него были друзья, у него была жизнь. Он всегда казался совершенно неудержимым. Я ему так завидовал. Надо мной всю жизнь висит какая-то невидимая грозовая туча, а Кейд, казалось, носит солнце прямо на лице. Я бы вены вскрыл за возможность почувствовать хотя бы малую толику этого. Ладно — это было худшее сравнение, которое мог выдать мой мозг. Подавляя приступ меланхолии, я изо всех сил стараюсь выкинуть эти мысли из головы. Вообще все мысли. Кейд, скорее всего, сегодня не приедет — путь неблизкий, а куш невелик. Но я гадаю: каково было бы снова его увидеть? Сохранилась ли у него та широкая, легкая улыбка, от которой все девчонки теряли голову? Или жизнь уже выбила её из него? Рокот мотора убаюкивает, и я проваливаюсь в тревожный сон, прижавшись щекой к окну, пока восходящее солнце начинает припекать кожу. Мне ничего не снится, но мозг подкидывает вспышки воспоминаний о временах, когда мы жили здесь. И дурацкая улыбка Кейда — одна из них.

***

Отец вносит последние правки и настройки в мой байк — хотя я уже сам всё проверил, — пока я начинаю свой предстартовый ритуал, раз за разом проверяя экипировку. Не знаю, почему перед гонкой на меня нападает паранойя, но это происходит каждый раз. Я надеваю снаряжение в строгом порядке, всегда слева направо. Каждая молния, каждая манжета и застежка проверяются по нескольку раз. С самого детства я вбил себе в голову: если я сделаю что-то не так или забуду проверить мелочь, в разгаре заезда что-нибудь обязательно разболтается. Меня преследует видение того, как деталь наколенника или край джерси попадает в цепь, меня сбрасывает с байка на полном ходу, и я лечу на землю прямо под колеса остальным гонщикам. Что нелепо, потому что экип специально сконструирован так, чтобы этого не случилось. Это последнее, что может пойти не так во время гонки. К тому же падение с байка — обычное дело, это случается постоянно. Никого не переезжают, все просто объезжают тебя, пока ты не уберешься с трассы или не вскочишь обратно в седло. Но логика не может заставить мой мозг заткнуться. Картинки того, как мой череп лопается под чьим-то передним колесом, никуда не исчезают. Самое паршивое и судьбоносное событие в моей жизни имело вероятность 0,00004%. Это меньше одного шанса на миллион, и моя семья умудрилась сорвать этот гребаный куш. Я как-то раз не поленился и высчитал. Всё что угодно может случиться с кем угодно. Обычно я провожу этот ритуал с лазерной сосредоточенностью, но в этот раз меня что-то отвлекает. Несколько ворот дальше по ряду останавливается гонщик, и в том, как он двигается, есть что-то до боли знакомое. Он стал намного выше и шире в плечах, чем тот долговязый подросток, с которым я когда-то соревновался, но мне не нужно видеть его лица, чтобы понять — это он. Чертов Кейд. Значит, он всё-таки здесь. Шок от встречи со знакомым лицом там, где я его совсем не ждал, перехватывает дыхание. Я пялюсь на него дольше, чем следовало бы. Он отлично выглядит. Я всегда завидовал его тонким, красивым чертам лица, а теперь, когда он заматерел, они стали еще лучше. У него модная стрижка, темные кудри падают на глаза — так и хочется их поправить, и при этом моя армейская стрижка кажется унылой до невозможности. Впрочем, я и сам унылый до невозможности, так что всё сходится. Экипировка у него поношенная и разнобойная — типичный «воскресный воин». Нет смысла тратиться на комплекты для хобби, которое и так влетает в копеечку. Единственное, что объединяет его шмотки — они, мать их, розовые. Белый, черный, нежно-розовый и ядовитая фуксия — он торчит среди остальных гонщиков как фламинго в стае воробьев. Весь экип в мотокроссе яркий, но только Кейд мог довести это до абсурда, чтобы уж точно быть в центре внимания. Я вижу, как он запрокидывает голову, смеясь над чем-то. На шее видна татуировка с птицей или чем-то подобным, рисунок движется вместе с напряженными сухожилиями на горле. Моё внимание переключается на человека рядом с ним, того, кто его рассмешил. Это девушка, минимум на голову ниже его, миниатюрная. Наша ровесница, возможно, я даже видел её в школе. Но у неё короткий ледяно-голубой ирокез и куча татуировок на шее, уходящих под выбритые виски — видимо, за эти годы она прилично сменила имидж. Не могу её вспомнить. Между ними чувствуется легкая, привычная близость. Я ощущаю укол зависти, когда она тянется к нему и шутливо щелкает его по подбородку. Конечно, Кейд дурачится прямо перед стартом вместо того, чтобы готовиться. Его концентрация включится ровно в ту секунду, когда он оседлает байк. А пока он просто наслаждается компанией. Наверное, его девушка. Или жена. Мы уже в том возрасте, и от этой мысли становится не по себе. Может, у неё есть такая же татуировка с птицей. Как бы то ни было, они выглядят счастливыми. Она тоже в джерси, испачканном землей, и с грязью на переносице — должно быть, выступала в другом классе раньше и теперь пришла поболеть за него. Так мило, что меня сейчас вывернет прямо на мотоцикл. Рад за Кейда. Если кто и должен был остаться счастливым вопреки всему, так это он. В нем была эта искра. Я даже не был его другом, но видел это. Я вообще ни с кем не дружил, если честно. Жесткий график тренировок не оставлял времени на общение. Добавьте к этому мой «отталкивающий характер», как выразились бы некоторые… Да, кто-то вроде Кейда никогда не стал бы корешиться с таким, как я. Я перевожу взгляд на свои перчатки и понимаю, что напрочь сбился в своей проверке. В животе всё скручивает. Все байки уже у стартовых ворот, шлемы надеты. Обратный отсчет вот-вот начнется. Время на исходе. — Сайлас! По тону отца я понимаю, что он зовет меня не в первый раз. — Тридцать секунд, парень, шевели булками! У него глаза на лоб лезут, и тут я осознаю, что до сих пор не на байке. Черт. Я ничего не проверил до конца. Черт. Времени не осталось, и те жалкие ниточки контроля над собственной жизнью ускользают прямо сквозь пальцы. Черт. Я перекидываю ногу через сиденье и занимаю позицию, пытаясь заглушить грызущее чувство неправильности привычными движениями. Просто думай о победе. Это всего лишь кучка любителей. Просто гони, пока не выиграешь. Если ты проиграешь здесь, ты и впрямь ни на что не годен. Просто выиграй. Я стараюсь не замечать, что голос в моей голове больше похож на голос отца, чем на мой собственный. Когда стартовые ворота падают, я на мгновение медлю, и к тому времени, как мой байк срывается с места, я уже оказываюсь в самой гуще толпы. Черт.