Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Это никогда не приедается. Вся прочая муть в моей жизни блекнет и тонет в гуле адреналина, пульсирующего по венам. Я вижу только землю. Я чую только запах топлива. Я сливаюсь с байком, постоянно смещая корпус для баланса, чтобы закладывать крутые виражи и пролетать над трамплинами на предельной скорости. Ничто и никогда не сравнится с чистым восторгом, когда ты вырываешься в лидеры и несешься по трассе круг за кругом, оставляя всех глотать твою пыль. Я занервничал, когда Уиш сказала мне, что сегодня будет гоняться Сайлас Раш. Ну, сначала я просто охренел, а уже потом занервничал. Судя по всему, я живу в танке, раз оказался единственным человеком в штате, который не знал, что Сайлас с отцом вернулись в город. Никто не в курсе, почему он бросил всё посреди сезона AML. Только идиот променял бы блестящую карьеру профи на то, чтобы вернуться сюда и месить грязь в «песочнице» вместе с нами. Но Уиш заверила меня, что слухи ходят самые разные: от допинговых скандалов и травм до похищения инопланетянами. Ну да, конечно. Я следил за его заездами с тех пор, как он попал в национальный чемпионат в шестнадцать лет. Суперзвездой он не стал, но гонщик он крепкий. Как и в детстве — всегда надежный, всегда стабильный. Если бы существовал учебник по мотокроссу, он бы следовал ему от корки до корки. Черт, да он бы его и написал. Техника у него была безупречная, картинная. Но души в его езде никогда не было, даже когда мы были мелкими. С первого дня он вел себя как робот на колесах. Его ничто не пронимало, он едва замечал наше существование. Просто приезжал, хорошо откатывал, ни с кем не общался и уезжал домой. Снова, и снова, и снова. Очевидно, он считал, что он выше нас всех — только потому, что его папаша был бывшим профи, а сам он жил в доме, у которого нет колес. Я не собирался тратить время и силы на попытки заговорить с каким-то богатым козлом с комплексом превосходства. Куда проще выйти в профи, когда у тебя есть всё необходимое оборудование и куча времени на тренировки, вместо того чтобы ломать голову, чем набить желудок. Ему всё преподнесли на блюдечке, а теперь он от этого отказывается? Чтобы вернуться в это Захолустье, США, и бороться за призовые, которые мне жизненно необходимы, а для такого, как он, наверняка ничего не значат. Это бесит. Я не был готов встретиться с ним сегодня лицом к лицу. Особенно в такой день, когда мне так нужны деньги. Выглядел он точно так же, как в телевизоре. Темно-русые волосы подстрижены коротко и аккуратно. Бесстрастное лицо. Весь такой чистенький, правильный, в той же скучной серо-черной экипировке, что и всегда. Я поймал его взгляд, когда мы были на старте — то же странное, пустое выражение лица, что и раньше. Видимо, за этой маской он прячет свое презрение. К такому отношению я привык, особенно от него. Во мне нет ни единого дюйма, который не кричал бы: «белое отребье», и я с этим давно смирился. Но когда я увидел, как он рассматривает Уиш этим своим осуждающим взглядом робота, я почувствовал, как гнев выпускает когти. Времена изменились, даже в такой дыре, как захолустье Миссури. Но Уиш всегда была собой без всяких оправданий — от её татуировок и панковских стрижек до признания в бисексуальности еще в подростковом возрасте. И ей до сих пор прилетает за это от консервативной части нашей общины. Она не нуждается в моей защите, но это не значит, что я когда-нибудь перестану её опекать. Особенно от богатеньких белых мальчиков-натуралов, которые всю жизнь думали, что мир вращается вокруг них. В школе я не слышал от него ничего предвзятого — в основном потому, что он вообще не снисходил до разговоров с нами, — но я слышал предостаточно дерьма от его отца. Уверен, яблоко от этой привилегированной яблони недалеко укатилось. Всё это вылетело из головы, как только я рванул со старта. В ту секунду, когда начался заезд, остались только я и мой байк. И как только я взял «хоулшот» — первым вошел в стартовый поворот — я понял, что гонка будет отличной. Я ожидал, что мы с этим роботом пойдем ноздря в ноздрю, а то и вовсе буду плестись у него в хвосте, так что отсутствие его в поле зрения сняло напряжение и позволило сосредоточиться на себе. Класс 450 — это изматывающе. Тридцать минут на трассе, круг за кругом. Но мне это всегда нравилось. В этом можно потеряться. Ничего больше не важно: только ты, байк и земля. А сегодня было чертовски сухо, и на каждом повороте и приземлении требовалось в два раза больше сил, чтобы удержать равновесие на рыхлом гравии. К финальному кругу я понял, что победа у меня в кармане. Никто давно не подбирался близко, Сайласа я не видел, так что решил, что он либо где-то завалился, либо застрял на старте и не смог нагнать время. Глубокое чувство умиротворения, которое всегда сопровождает победу, уже накрывало меня, когда я заходил в один из последних поворотов. И вот тут-то я его увидел. И он буквально летел. Я заметил его краем глаза: он шел напролом, на скорости, которая для такой сухой трассы была запредельной, и прыгал слишком далеко на каждом трамплине. Голова опущена — я узнал ту самую мрачную, бездушную решимость, которая держала его на национальном уровне. Но за все эти годы я ни разу не видел, чтобы он ездил так безрассудно. А это было именно безрассудство. Он был в волоске от того, чтобы вылететь на рыхлом грунте. Мы постоянно скользим, это часть гонки, но на такой скорости он мог реально покалечиться. Я видел, как он настигает меня, и это сбило концентрацию перед последним поворотом. Я выставил внутреннюю ногу для баланса и вдруг понял, что накосячил — оставил ему слишком много места на внутреннем радиусе. Если он достаточно близко, он легко меня обойдет. Рев его движка в моих ушах подсказал: он уже здесь. Но вместо того, чтобы просто обойти меня в том восьмифутовом зазоре, который я по глупости оставил, этот безрассудный придурок притерся так плотно, что моя нога ударилась о его. Это само по себе страшно: зацепиться пяткой за что-нибудь и порвать связки, когда твоя нога пол-заезда болтается в воздухе — плевое дело. И вместо того, чтобы уйти вперед и возглавить гонку, этот кретин пустил заднее колесо в занос. Совсем чуть-чуть. Недостаточно, чтобы самому потерять равновесие, но достаточно, чтобы врезаться в моё переднее колесо и отправить мой байк кувырком в ограждение трассы. Левый бок взорвался болью. Я оказался на земле, байк наполовину придавил меня. Полгода я неудержимо двигался вперед, и теперь, когда я внезапно замер в грязи, мир перед глазами продолжал нестись куда-то вдаль. Я слышал только свое хриплое дыхание и стук крови в ушах. Гребаный ублюдок. Он просто вырвал призовые у меня из рук и чуть не убил меня заодно. Я хотел свернуть ему шею. Это была первая отчетливая мысль. Я видел его заезды тысячу раз. То, что мы не дружили, не значит, что я не знаю его стиля. Единственное, что у него всегда было — это абсолютный, идеальный контроль. Даже слишком идеальный. Я честно думаю, что он рожден для какого-нибудь элитного спорта вроде фехтования, и был проклят месить грязь с нами, деревенщинами, только из-за своего папаши. Ни за что в жизни не поверю, что это была случайность. К тому моменту, как ко мне подбежали узнать, нужен ли медик, я уже пытался встать. Я был готов набить его идеальную физиономию робота.

***

— Тебе повезло. Тристан не утруждал себя нежностью, оттирая ссадину на моем предплечье и снова заливая её физраствором — он был намерен вымыть каждую крупинку песка, впившуюся в кожу во время моего «торможения» юзом. Слова он тоже не подбирал. Мы оба работаем медиками на станции скорой помощи Поссум-Холлоу — это наша основная работа. В свободное время я подрабатываю гонщиком, а он берет смены по оказанию первой помощи на мероприятиях. В обоих случаях нам приходится мотаться по всему штату в свои выходные ради лишней копейки. Так мы и подружились. Он читал мне нотации за мой горячий нрав еще задолго до того, как мы стали коллегами. Тристан — бывший военный медик, он чертовски хорош в своем деле, но мягкостью манер никогда не отличался. А это значит, что он не собирался тратить на меня свой ограниченный запас сочувствия. — Если бы приземлился жестче, мог бы сломать запястье. И на сколько бы ты вылетел с работы? Кстати, синяк под глазом раздует так, что мама не узнает. — Он бесцеремонно схватил меня за подбородок, поворачивая голову, чтобы в последний раз осмотреть лицо. Он до сих пор говорит с бостонским акцентом, хотя уехал оттуда сто лет назад, и это придает его словам еще больше веса. — Я не собираюсь пахать за тебя в понедельник только потому, что ты любишь по выходным играть в Спиди-гонщика. Может, тебе пора перейти на мою сторону трассы? Девчонки здесь симпатичные, а шансов получить сотрясение — минимум. Я вырвал голову из его рук и фыркнул. Увидел, как к нам идет Уиш — слава богу, теперь я смогу сбежать от этой лекции. — Пасую, спасибо. Мне хватает сорока часов в неделю в роли «доктора для самоубийц». Тристан, видимо, решил, что рука достаточно чистая, потому что шлепнул повязку куда сильнее, чем требовалось, и одарил меня ухмылкой, которая не сулила ничего доброго. Садист. — Ну да, тебе больше нравится быть одним из них. — Эй, я шел отлично. Если бы этот самодовольный, заносчивый, напыщенный козел не… — О-о-ой, да кто там поджег фитиль в твоем тампоне? — Моя лучшая подруга пристроилась рядом и перехватила мое свежезабинтованное предплечье у Тристана, чтобы проверить, не пострадала ли большая, замысловатая татуировка, которую она набила мне в прошлом году. Странный и пугающий образ в голове заставил меня замолкнуть на полуслове. — Фу, мерзость какая. — Ой, да брось. Менструация — это естественно. А мерзость — это ты, когда сидишь тут и строишь из себя альфа-самца из-за того, что Сайлас тебя уделал. Было и так странно, когда ты взбеленился просто потому, что он посмел на тебя посмотреть перед стартом. Вы в школе-то хоть парой слов обмолвились? Ты переигрываешь. — Может, мне просто не нравится, когда богатенькие знаменитости вставляют палки в колеса тем, кому реально нужны призовые. Перестанешь уже? — Я выдернул руку, потому что она продолжала её разглядывать, и я начал чувствовать себя куском мяса. — Это просто ссадина. Твои драгоценные чернила заживут как миленькие. Я всё еще твоя ходячая реклама. Не волнуйся. Ответа я не дождался, и тишина только усилила напряжение. Тристан переглянулся с нами, поднял руки в универсальном жесте «я умываю руки» и побрел обратно к своей скорой. — Ты собираешься весь вечер быть ворчливым придурком из-за того, что проиграл? — Уиш вскинула бровь. Я заметил, что стою, ссутулившись и скрестив руки на груди — вылитый обиженный детсадовец. Я вздохнул, заставив себя расслабить плечи. — Нет. Я не надулся. Честно. Но Уиш явно была другого мнения, потому что она потянулась и ущипнула меня за нижнюю губу — жест, который я терпеть не могу. Я тут же отбил её руку. — Ну же, красавчик, я знаю, что у тебя эти пухлые губки от природы, но это не значит, что их надо буквально надувать. Ты выиграл на прошлой неделе. Проиграл на этой. Жизнь продолжается. Можешь вести себя как взрослый? Мы все едем на тусовку к Брейдону, и я уже забила тебе последнюю свободную спальню. Так что расслабься, повеселись и не смей проводить остаток дня в унынии по дороге в Поссум-Холлоу. Она покачивалась с ноги на ногу, улыбаясь мне так, будто уже знала, что победила. — Ну пожа-а-алуйста. Твоя мать может посидеть со своими дочерьми одну ночь. У тебя нет работы до понедельника, Тристан только что сказал. Оправданий нет. И мы сто лет вместе не тусили. Я не приму «нет» в качестве ответа. Я фыркнул, но она была права. Было бы здорово встряхнуться. — Ладно. Твоя взяла, женщина-дьявол. Уиш радостно взвизгнула и даже крутанулась на месте. Хоть она и любит одеваться как пацанка, иногда из неё так и прет девчачий восторг — и ей вдвойне нравится, когда людей это сбивает с толку. — Отлично! И ты будешь «Кейдом-душой-компании», а не «Кейдом-козлом»? Я осклабился в самой жуткой и безэмоциональной гримасе, которую смог изобразить, заставив её расхохотаться. — Идеально, — она закатила глаза. — И вообще, когда ты в последний раз с кем-то спал? Может, у тебя чешется в штанах не из-за Сайласа, а из-за воздержания? — Опять же: фу. Пожалуйста, перестань беспокоиться о том, что происходит у меня в штанах, спасибо большое. Уиш подхватила меня под локоть, и мы направились к машинам, щурясь от бликов заходящего солнца. Я привез байк Уиш вместе со своим — в кузов моего грузовика влезают оба, так проще. А она, пока меня отчитывал Тристан, сделала доброе дело и сама их погрузила. Значит, мы можем свалить отсюда как можно скорее. Сайласа я нигде не видел, и это меня вполне устраивало. Наверняка все сейчас лижут ему задницу, как в старые добрые времена, а сам он наверняка смылся сразу после гонки — тоже как в старые добрые времена. — Твое молчание я расценю как «очень давно». Я не удостоил это ответом. Да, давно. — У меня сестры, которые мне фактически как дети, мать, за которой нужен глаз да глаз, и две работы. Простите, что у меня нет кучи свободного времени, чтобы торчать в барах и пытаться подцепить кого-то. Мне только ЗППП не хватало для полного комплекта. Не говоря уже о том, что каждый раз, когда я пытался с кем-то сойтись в последнее время, подсознательный страх случайно обрюхатить девчонку и закончить как мои кузены был настолько парализующим, что я давал заднюю еще до того, как речь заходила о сексе. Но Уиш об этом знать не обязательно, иначе она начнет объяснять, как это глупо. А я и сам знаю, что это глупо. — Ладно. Тогда пошли напьемся. Она сжала мою руку чуть крепче, и я ощутил укол тепла от этой близости. Платоническая близость — штука крайне недооцененная. Кто считает иначе, просто не умеет отличать женщин от секс-кукол, а мужчин — от угрозы своей мужественности. Это же бред. Простое физическое проявление привязанности, без каких-либо ожиданий в ответ — это то, что нужно каждому. Я прав, и буду стоять на этом до конца. Я прижался к её миниатюрному плечу, пытаясь окончательно отпустить остатки агрессии после гонки. К черту Сайласа Раша. Если повезет, ему скоро надоест это «хождение в народ», и он вернется в свой Про-тур. И тогда мне больше никогда не придется видеть его дурацкую, идеальную физиономию робота.