Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Мир кружится так, что тошно. Он начал вращаться еще до гонки, когда я не успел завершить свой ритуал и всё пошло наперекосяк. А потом я почти весь заезд провел в хвосте, отчаянно пытаясь нагнать лидера, и загнал себя до предела. К последнему кругу мне так не хватало воздуха, было так жарко и страшно, что я почти перестал что-либо соображать. Казалось, мышцы рук вот-вот сведет судорогой, и они меня предадут. Удивительно, что я не вылетел с трассы. Всё перед глазами слилось в одно пятно, и я до сих пор не понимаю, как умудрился вырваться вперед. Я просто отключил мозг и гнал на всю катушку. Когда до меня дошло, что сегодня мне не придется лицезреть разочарованную мину отца, я понадеялся, что головокружение пройдет. Стало только хуже. Люди лезли ко мне в лицо, поздравляли, жали руку, приветствовали «с возвращением домой» и фоткались. Отец обожает это дерьмо. Он был в самом центре внимания: сиял во весь рот и позировал, слишком тяжело навалившись рукой мне на шею. У меня отлично натренирована улыбка для камеры. Когда отец забрал меня из школы, он сказал, что мне придется пересилить свою нелюдимость и неловкость, если я хочу чего-то добиться в профи. Помимо самих тренировок на байке, был целый список вещей, над которыми отец заставлял меня работать, чтобы я «презентабельно» выглядел на публике. Я избавился от акцента Озарка. Научился вести пустые разговоры, крепко жать руки и по-мужски похлопывать по плечу при встрече. Я пялился на себя в зеркало, пока не научился улыбаться по команде. Каждый такой навык делал меня более гладким и спокойным снаружи, но одновременно накручивал внутреннюю тревогу до предела. Я никогда не понимал, как другим это дается так естественно. Конечно, спустя шесть лет я знаю, как вести себя в толпе. Я умею произносить правильные слова, а мое лицо умеет принимать нужные формы. Но никто не знает, сколько часов зубрежки за этим стоит. И никто не знает, как сильно я ненавижу этот хаос. Когда люди прижимаются ко мне, говорят все разом и чего-то хотят — это всегда чересчур. Шум превращается в гул, который оседает в костях, заставляя всё тело вибрировать от дискомфорта. Этот гул твердит, что все остальные — нормальные, а я здесь чужой. Отец, разумеется, следил за мной критическим взглядом. Когда он наконец подошел, у меня колени подогнулись от облегчения — я решил, что мы едем домой. Пока не увидел выражение его лица, которое говорило: «Нет». Он сообщил, что собирается зависнуть со своими старыми дружками, и мы вернемся только утром. Но чтобы я не скучал: у одного из его приятелей сын тоже гонщик. Он каждый год после заездов устраивает вечеринку у себя на участке, и мне там будут рады. Отец не сказал прямо, что я обязан пойти, но подтекст был очевиден. Спасибо, пап. Спонтанное общение — это же мой конек. Я попытался подавить нервную дрожь, пока принимал душ и переодевался прямо на треке. Затем отец подбросил меня к скромному фермерскому дому, стоявшему на огромном участке земли в богом забытой глуши. Перед тем как выйти из машины, я бросил на него последний умоляющий взгляд, но он лишь похлопал меня по спине и выдавил одну из тех своих натянутых улыбок. Я никогда не знал наверняка, что они означают. Но думаю, что-то вроде: «И как мне достался такой сын?» Или, может, он думал о том, кого хотел бы видеть на моем месте. Отвечать на это всё равно не имело смысла. С тех пор мир кружился всё сильнее. Меня встретили градом похлопываний по плечу и поздравлений, но я уже был по горло сыт людьми и, уверен, выглядел нелепо. Теперь я просто брожу вокруг, стараясь не встречаться ни с кем взглядом и не задерживаться на одном месте, чтобы не втянули в разговор. Люди суют мне пиво, и я пью. Отчасти из вежливости, отчасти — назло отцу, которого здесь нет и который не будет зудеть над ухом о пустых калориях, пока сам глушит двойной «Джим Бим» стакан за стаканом. Не знаю, волнует ли кого-то, что я ни с кем не общаюсь. Может, им просто нравится, что на вечеринке присутствует местная «знаменитость». А может, всем плевать, есть я здесь или нет. Эта мысль дарит свободу, так что я цепляюсь за нее. Не знаю, сколько я уже выпил, но алкоголь начинает действовать. Тело немеет, в пальцах покалывает, и с каждой минутой мне всё меньше дела до того, странно ли я смотрюсь, переходя из комнаты в комнату и разглядывая любой предмет декора или журнал по мотоспорту, который кажется хоть каплю интересным. Всё это похоже на какой-то жуткий анонс того, какой станет моя жизнь, если мы останемся в Миссури. Глухой голос в голове вопрошает: в чем смысл, если это всё, что осталось? Я могу вечно подчиняться отцу, но если карьере профи конец, ради чего всё это? Я слишком пьян и вымотан, чтобы вкладывать в эту мысль настоящие чувства, но она отвлекает. Именно поэтому я оказываюсь совершенно не готов, когда чье-то крепкое тело с разгона врезается в меня и прижимает к стене. Кейд. Его лицо, обычно сияющее радостью, сейчас дышит яростью — и оно всего в дюйме от моего. — Ах ты ж безрассудный козел! Ты какого хера тут забыл? Не хватило того, что ты меня на трассе уделал, пришел закончить работу? Его пальцы вцепились в мою футболку, он наваливается на меня всем весом, впечатывая в стену. Я был прав — он действительно стал крупнее. Теперь, когда на нем только футболка — тоже ярко-розовая, замечаю я, — я вижу рельефные мускулы его рук, покрытые татуировками. И вся эта сила сейчас направлена на то, чтобы удерживать меня на месте. Я парень не мелкий. И как бы он ни вырос, я вырос еще больше. Хоть мы примерно одного роста, я гораздо шире в плечах. Меня пугают социальные ситуации, но физически люди подавляют меня редко. От Кейда гнев исходит как дым, а в глазах полыхает огонь. Это. Я и забыл, какой у него нрав. Срывался он нечасто, но в такие моменты был свиреп. В животе как-то странно екнуло. Не пойму, то ли мне страшно, то ли я впечатлен. Он ждет, тяжело дыша, и до меня наконец доходит, что он задал вопрос, который я пропустил мимо ушей. — Что? Молодец, Сайлас. Выдал. Кейд на секунду хмурится, а потом с рычанием толкает меня в стену еще сильнее. — Не прикидывайся шлангом, робот. Ты подрезал меня, когда обходил, и это было нахер не нужно! Ты мог чисто пройти, но вместо этого выбил мне переднее колесо и отправил мордой в грязь. Я смотрю ему в лицо и на миг теряюсь в серой стали его глаз. Впервые замечаю синяк вокруг левого глаза, и вина бьет меня под дых. Я не помню, как сделал это, но он не заслужил такой боли. Моя рука поднимается сама собой, и я касаюсь его лица. Пальцы осторожно очерчивают контур синяка, что вводит нас обоих в одинаковый ступор. Кажется, я всё-таки пьян. — Что за… Я замираю, и мои пальцы неловко повисают в воздухе перед его лицом. Он пялится на них, потом на меня, переводя взгляд туда-сюда, будто пытается разгадать какой-то шифр. — Ты насколько пьян, Сайлас? Я свожу большой и указательный пальцы так, что между ними остается от силы сантиметр, и кривлюсь. Совсем чуть-чуть. — Твою мать, — почти стонет он, но всё еще не отпускает. Мне, честно говоря, плевать. Это самый долгий физический контакт за последние месяцы, и от того, как его пальцы касаются моей груди через ткань футболки, меня пробирает дрожь. Это не то чтобы объятия любящего родителя, но, видимо, лезть в драку с незнакомцами — это лучшее, на что я могу рассчитывать. — Кейден Майкл Элизабет Уотерс! Женский голос прорезает комнату. Теперь уже Кейд стонет, обреченно роняя голову. — Это не мое второе имя, Уиш. У меня вообще нет второго имени. Он ворчит, и она его вряд ли слышит, но, похоже, это и не важно. Та самая симпатичная девчонка, которую я видел с ним раньше — девушка? жена? — марширует через комнату, приковывая наше внимание. Мне страшно, хотя влетает не мне. Кейд мгновенно принимает вид человека, которого сейчас отправят на коврик. Мне почти жаль его, если не считать того, что он всё еще прижимает меня к стене своим теплым телом, и это мешает мне соображать. Угрозы — штука отвлекающая. — А ну отпусти его, придурок! Она толкает его, и Кейд разжимает пальцы на моей футболке, делает широкий шаг назад и вскидывает руки. В комнате внезапно становится слишком холодно. — Господи, Кейд. Я думала, ты завязал с этим дерьмом. Сколько раз ты мне ныл, что никогда не станешь таким, как твой папаша? Взгляд, который она бросает на него, такой искренний и полный разочарования. Кажется, я стал свидетелем чего-то глубоко личного. Я не знаю, куда себя деть, и по неловкой тишине понятно, что остальные чувствуют то же самое. Двое парней вцепились друг в друга? Никто и глазом не моргнет. Такая неприкрытая эмоциональная честность? Все замирают. Кейд выглядит так, будто она его ударила. Когда она разворачивается и чеканит шаг вон из комнаты, он не пытается идти за ней. Просто стоит, опустив голову. Я вижу, как он весь напряжен, и мне хочется помочь, но утешение людей — не мой конек. В конце концов он снова поднимает на меня глаза. Он всё еще в ярости, но огонь погас, осталась только усталость. На этот раз, когда он заговаривает со мной, он не касается меня и понижает голос, но в нем столько яда, что не скрыть. — Ты больше не гоняешься с другими миллионерами? У нас тут у всех есть работа. Мне, блядь, семью кормить надо, а им нечего будет жрать, если я сломаю руку из-за того, что ты решил попонтоваться и вышвырнул меня с байка. Езди чисто, или в следующий раз я реально набью твою изнеженную морду, плевать, понравится это Уиш или нет. Он вылетает из комнаты вслед за своей подругой, и мир кружится сильнее прежнего.

***

После стычки с Кейдом на грудь будто давит тяжелый камень. Не помогает и то, что раньше я мог бродить почти незамеченным, а теперь все на меня пялятся и перешептываются. Очевидно, мы с Кейдом только что стали главной новой враждой города, а я даже не помню, как в этом поучаствовал. Я злюсь на отца больше, чем когда-либо, за то, что он бросил меня здесь. Злюсь, что он не дает мне самому ездить на гонки. Злюсь, что у меня нет собственного гребаного грузовика. Но больше всего я злюсь на то, что мне двадцать два года, а все мои проблемы сводятся к тому, что я позволяю отцу контролировать каждый мой шаг. Я обязан ему жизнью, конечно, но когда этот долг будет считаться выплаченным? Если оценивать значимость жизней, моя явно не в начале списка. Еще пара порций спиртного попадает в мой организм, но они больше не работают — ни черта не немеет. Наоборот, все эмоции, которые я хотел заглушить, становятся громче и настойчивее, что совсем не по мне. Люди продолжают глазеть, так что в какой-то момент я выбираюсь на улицу, подальше от толпы. Дом красивый. Весь из темного дерева, стоит в глубине деревьев на приличном участке земли. Я бы сказал, что владелец богат, но если в этих краях что-то и стоит дешево, так это земля. Даже мой дом стоит на куске земли, а мы сейчас на мели. Ну, на 600 долларов богаче после сегодняшнего. Минус бензин и то, что отец просадит на гулянке. Оно того стоило? Если мое отстранение от Американской мотоциклетной лиги окажется постоянным, как я и ожидаю, то это и есть вся моя оставшаяся жизнь. Мотаться по штату и перебиваться жалкими призами, пока не получу травму, никаких спонсоров, никакого будущего — просто жить от одного чека в 600 долларов до другого, пока источник не иссякнет. Отец заставлял меня тренироваться с четырех лет. Я больше ничего не умею. Такие мрачные мысли грызут меня, пока я бреду сквозь деревья без какой-либо цели, ведомый лишь всепоглощающим желанием оказаться как можно дальше от тех людей. Деревья здесь густые, а в деревне темно так, как бывает только в глуши, так что через десять минут я наконец чувствую, что один. Только я, тишина и редкие нити лунного света, пробивающиеся сквозь облака. Обычно этого хватало, чтобы тяжесть в груди отступила. Но сегодня она никуда не делась. Дешевый виски в пластиковом стакане идет как вода, и я продолжаю пить, хотя легче не становится. Земля под ногами сменяется камнем так резко, что я едва успеваю заметить карьер впереди. Черт, а тут глубоко. Это каменная стена, почти отвесный обрыв, футов сорок до неподвижной темной воды внизу. Вода черная, но она искрится в лунном свете, надолго завораживая меня. Глядя на воду, я позволяю себе в ней потеряться. Бесконечный цикл громких, пугающих мыслей, что гнали меня из дома, всё еще крутится, но красота воды делает их чуть тише. Мой ботинок шаркает по краю, и звук гравия, с плеском падающего в воду, приносит удовлетворение на каком-то базовом, животном уровне. Я хочу слышать это снова и снова, поэтому пинаю еще камни, и этот звук успокаивает меня больше всего за этот вечер. Тяжесть в груди не исчезла, но этот звук заставляет ее немного приподняться. Интересно, каково это — летать? Наверное, Кейду стоит злиться на меня. Я впустую прожигаю свою жизнь. Наверное, я сам на себя злюсь. Глядя на воду, я фокусируюсь на мерцании. По крайней мере, мир всё еще красив, даже если я — нет. Покачиваясь на ветру, я испускаю вздох, пытаясь отпустить всю эту меланхолию, грозящую меня утопить. Тяжесть наконец покидает грудь, и мне кажется, что я снова могу дышать. Транс прерывается, когда я слышу, как кто-то несется ко мне напролом. — Сайлас, ты что, блядь, творишь?