Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Карьер — это лучшее, что есть в доме Брейдона. Ехать сюда, в Джаспер, далековато, так что я вижусь с ним не так часто, как хотелось бы, но парень он стоящий, и место у него классное. Скромно, спокойно, кругом зелень. Именно о таком доме я мечтаю для своих сестер, когда они вырастут. Самое мирное место здесь — это карьер. Вечеринки Брейдона легендарны, сюда съезжаются гонщики со всей округи, но карьера большинство избегает. Мы все деревенские и прекрасно знаем, что темнота, алкоголь и крутые обрывы — хреновое сочетание. Не говоря уже о том, что в этих лесах иногда бродят пумы. Обычно я единственный, кто ускользает сюда, чтобы посидеть у воды. У меня никогда не было компании, так что я изрядно удивился, увидев силуэт в лунном свете. И я удивился еще сильнее, когда понял, что это Сайлас. Раздражение, вспыхнувшее при виде его физиономии, почти заставило меня развернуться и уйти обратно в дом. Но тут я заметил, как близко он стоит к краю. Нет, не стоит — качается. — Сайлас, ты что, блядь, творишь? Тупой, пьяный придурок. Я бегу к нему прежде, чем он поскользнется и сдохнет. Если он погибнет, все скажут, что это я его столкнул. Меня посадят, а мама превратит Мэдди и Скай в маленьких наркоманок, подсадив на оксикодон, как и она сама. Эти образы пульсируют в мозгу, пока я на предельной скорости сокращаю расстояние между нами. — Кейд? Он оборачивается с таким растерянным видом, что его ведет назад, и он опасно кренится над бездной. Клянусь, он выглядит так, будто вот-вот сделает шаг в пустоту. Слава богу, у меня длинные руки. Я тянусь к нему, хватаю за запястье и упираюсь пятками в землю, чтобы погасить инерцию. Получается, но так резко, что я валюсь задом на гравий и увлекаю его за собой. Он приземляется прямо на меня, выбивая весь воздух из моих легких. Больно, но оно того стоило. Я и сам немного подшофе, но уверен: я был прав. Этот дебил точно бы сорвался. Внизу есть вода, но явно недостаточно, чтобы не переломать себе все кости. Я это знаю, и все в доме это знают, но мистер «Первое место», очевидно, не в курсе. Я лежу на спине, Сайлас — на мне, и он смотрит на меня такими огромными глазами, каких я в жизни не видел. Наверное, это самое яркое проявление эмоций на его лице за всё время. Если, конечно, «шок» считается за выражение лица. Пластиковый стакан, который он держал, отлетел куда-то в сторону, и над нами облаком висит запах дешевого виски. — А что я сделал? Да твою же мать. С этими округлившимися глазами и невинным голосом он сейчас вылитая Скай, когда боится, что я на нее накричу. Почему я такая тряпка? Я опираюсь на локти, принимая полусидячее положение и подтягивая его за собой, потому что он, похоже, слишком ошарашен, чтобы пошевелиться. В итоге мы сидим в гравии друг напротив друга. Одна моя нога вытянута, другая согнута и упирается в него — я не ожидал такого спринта и всё еще пытаюсь отдышаться. — Ты чуть не свалился с обрыва, придурок. — А-а. «А-а». Господи Иисусе. Не помню, чтобы в школе он был таким бесячим. Хотя, кажется, за сегодня мы официально перекинулись большим количеством слов, чем за все школьные годы. — Что ты вообще здесь забыл? — Ничего. — Он не смотрит мне в глаза, уставившись на край карьера и делая какой-то неопределенный жест рукой. — Все пялились. У них слишком громкие лица. Я хотел побыть один. Слова вылетают у него с вязким акцентом в стельку пьяного человека, а его обычно четкие движения стали тягучими. Кто вообще позволил ему уйти из дома в таком состоянии? — Есть куча мест, где можно побыть одному и при этом не торчать над пропастью. Если свалишься туда — уже не выберешься, догоняешь? Не говоря уже о том, на скольких змей твой пьяный зад мог наступить в темноте. Тишина в ответ. Он всё так же смотрит вперед, будто ждет, что из карьера сейчас вылезут тайны мироздания и упадут ему в колено. Молчание между нами становится таким плотным, что его, кажется, можно потрогать. — Ты слышал, что мою лицензию AML аннулировали, Кейд? Люди знают, что я поэтому вернулся? Резкий переход, но он явно «в дрова», так что я поддержу разговор. — Нет, не знал, — отвечаю я. Сайлас проводит рукой по волосам, дергая короткие пряди с явным разочарованием, но больше ничего не говорит. — Хочешь рассказать, что случилось? Снова пренебрежительный жест рукой. Остальные слова вырываются из него сплошным потоком, так быстро, что мне приходится напрягаться, чтобы уловить смысл. — Неважно. Расследование. Всякое такое. Но я пришел сюда и подумал... может, это теперь и есть моя жизнь. Навсегда, если меня отстранят окончательно. Буду до конца дней неловким и одиноким на этих жутких вечеринках. Или закончу как моя мать. Он пожал плечами с абсолютно пустым лицом. У меня внутри что-то кольнуло от беспокойства, но он продолжал. — Это неважно. Всё нормально. Отец скажет, что делать дальше... если не бросит меня совсем. Он позволял мне только гонять, так что кто, блядь, знает, что он позволит мне теперь? Мне нечем больше возвращать ему долг. Но вода была красивая. Глядя на нее, мне стало легче. Подтянув колени к груди, Сайлас обхватил их руками, как маленький ребенок. Его крупное, мощное тело вдруг показалось маленьким и хрупким. Он зарылся лицом в локти. От этого зрелища у меня в животе всё скрутило. Неприязнь, которую я чувствовал к нему раньше, испарилась — жалкий вид Сайласа щелкнул в моем мозгу тумблер «режим опекуна». Я не хочу чувствовать ответственность за его безопасность. Я хочу и дальше дуться из-за гонки и злиться на него. Но, похоже, поздно. Латать сломленных людей — это, по сути, единственное, что я умею делать. Если его карьере и правда конец, то вполне понятно, почему он напился и бродит тут, жалея себя. Но в его словах и в том, как поникли его плечи, есть что-то пугающее. Он не выглядит расстроенным... он выглядит смирившимся. Мне хочется, чтобы он посмотрел на меня, чтобы я мог лучше его понять, но он упрямо сверлит взглядом этот чертов карьер. Я всю жизнь наблюдал за тем, как люди разрушают себя. Есть тонкая грань между безрассудством и саморазрушением (в чем я и сам иногда грешен) и чувством, что твоя жизнь уже кончена, из-за чего само понятие безопасности перестает существовать. Мне нужно понять, по какую сторону этой грани Сайлас, потому что сейчас у меня внутри звенят все тревожные колокольчики. Вся моя былая злость кажется мелкой перед лицом этой черной дыры человеческого отчаяния. Единственное, что меня сейчас волнует — в какой он на самом деле опасности. — Кейд? — М-м? — Я замираю и затихаю, позволяя ему самому пойти на контакт. Проходит много времени, прежде чем он поворачивает голову. Он всё еще прячет подбородок в локтях, но теперь смотрит мне прямо в глаза — впервые за весь разговор. — Ты когда-нибудь задумывался, каково это — летать? Ну всё. В груди ревет пожарная сирена, и меня буквально трясет от необходимости увести его в дом, подальше от этого обрыва. Я подавляю это чувство и заставляю себя улыбнуться. Спокойная «улыбка парамедика», которая говорит людям, что мне можно верить и всё будет хорошо. — Сайлас, хочешь проверить, кто из нас круче в Mario Kart? Он фыркает и кривится с таким презрением, что я бы рассмеялся, если бы не был занят тысячей других мыслей. Одна из которых: «Бля, он вообще хоть раз играл в видеоигры?» — Пошли, идем в дом. Я поднимаюсь на ноги и остаюсь рядом, чтобы помочь встать ему, потому что парня шатает еще сильнее, чем раньше. Видимо, то пойло, что он глушил, наконец ударило по полной. Путь до дома занимает вечность — он спотыкается на ровном месте, как большой пьяный щенок, но, по крайней мере, позволяет мне приобнять его за талию, чтобы не упасть. Даже не просто позволяет. Он наваливается на меня, теплый и тяжелый, виснет на моем плече, будто я — его единственная опора в этом мире. От него пахнет машинным маслом и дешевым виски. Вина за то, что я сорвался на него раньше, уже просачивается в мои вены холодным песком, придавливая к земле. Шум вечеринки подсказывает, что мы почти у дома. Сайлас останавливается и поворачивается ко мне. — Почему ты мне помогаешь? Ты же меня ненавидишь. — Он выглядит совершенно сбитым с толку, качнувшись вперед так, что его лицо оказывается в паре дюймов от моего. Эта пьяная честность заставляет меня улыбнуться вопреки всему. — Да нет, я тебя не ненавижу. Просто разозлился из-за гонки. Не забывай, меня растили наркоманы. Гнев — это, считай, мой язык любви. Это заставляет его рассмеяться. Смех у него глубокий, сочный, он будто подсвечивает его изнутри, и страх, сжимавший мое сердце, немного отпускает. — А-а. — Он улыбается, и на его «лице робота» это выглядит непривычно, но как-то... мило. Непонятно, был ли этот резкий рывок вперед преднамеренным, но в следующую секунду я обнаруживаю в своих объятиях очень грустного и очень пьяного Сайласа, который неуклюже пытается меня обнять. Я обнимаю его в ответ, ожидая, когда напряжение покинет его тело. Но обнимается он так же, как делает всё остальное: будто следует инструкции из учебника, который прочитал, но ни разу не применял на практике. В конце концов он всем весом обмякает на меня. — Пойдем, дружище. Пора в дом. Я перекидываю его руку через плечо, но он уже на две трети в отключке, так что я не жду ответа. Затащить его тушу внутрь становится всё труднее с каждым шагом, и когда я наконец добираюсь до лестницы, я готов молиться на Уиш, которая видит меня и бежит на помощь. Все остальные, судя по всему, способны только глазеть. Она слишком мелкая, чтобы полноценно подпирать его, но силы ей не занимать. Вдвоем, на остатках его сознания, мы вталкиваем его наверх, в ту самую гостевую комнату, где я должен был спать сегодня. Я знаю, что он не моя забота, но я также знаю себя: если я брошу его где-нибудь в углу, я всю ночь буду дергаться, как бы он снова не убрел к тому обрыву. Проще держать его там, где я смогу за ним присматривать. Пока он не выберется из этой ямы. К счастью, Уиш дожидается, пока мы уложим его на кровать (на бок, на всякий случай), и только потом вытаскивает меня в коридор, чтобы засыпать вопросами. — Ты что, его отравил? Я думала, ты должен был забить на эту дурацкую вражду. Я так вымотан, что не могу сдержаться и закатываю глаза. — Нет. Мистер «Первое место» накидался и ушел один в лес. Я притащил его обратно, чтобы он не замерз насмерть, не вернулся в виде призрака и не начал преследовать мой байк, заставляя меня падать во всех гонках до конца жизни. Я пожимаю плечами, мол, делов-то. Будто он только что не вывалил на меня котел подавленного человеческого страдания, пофлиртовав с идеей самоуничтожения. Уиш знает все мои секреты, но я не стану выдавать чужие. Даже Сайласа. — И? — Она выжидающе смотрит на меня. — Что «и»? — И ты собираешься рассказать, что у тебя с ним за терки? Ты весь день бесился на него без причины, а теперь вылавливаешь его из леса. Я не врубаюсь. Почему ты вообще его ненавидел? Я переминаюсь с ноги на ногу, жалея, что адреналин выжег весь алкоголь из моей крови и заставил меня быть почти трезвым для этого разговора. Признавать свои комплексы даже перед Уиш — это всегда как приглашение зайти и посмотреть на все мои слабости, чтобы потом использовать их против меня. — Да нет там никакой драмы, клянусь. Он просто меня бесит. Ты тогда не приезжала на трек, но он был таким заносчивым. Вечно строил из себя невесть что, потому что был, сука, богат. Сваливал сразу после каждой гонки, будто великий Сайлас Раш слишком хорош, чтобы якшаться с «отбросами из трейлерного парка». Я верил в это почти десять лет. Но сейчас, произнося это вслух, я чувствую, как внутри всё рушится от стыда. «Буду до конца дней неловким и одиноким на этих жутких вечеринках». Черт. Может, он избегал нас не потому, что считал себя лучше, а я — просто самонадеянный козел. Голос Уиш вырывает меня из этого озарения. — Ты же в курсе, что он на самом деле не был богат? Я понимаю, ты рос с мыслью, что каждый, кому не приходится воровать хлеб в магазине — миллионер, но его семья была такой же бедной и несчастной, как и мы все. И я почти уверена, что его папаша — еще больший мудак, чем твой. Будь к нему помягче. — Да я и так! Ты не видела, как я тащил его из леса, проявляя к нему просто бесконечную мягкость? Он сейчас дрыхнет на кровати, на которой должен был спать я, уютно укутанный во всю ту мягкость, которую я ему обеспечил. Она с минуту слишком пристально меня изучает. — Ладно, хорошо. Знаешь, я терпеть не могу, когда ты превращаешься в старого агрессивного Кейда. Или, как его еще называют, «Кейда до благотворного влияния Уиш». Мне больше нравится «Кейд — опекун раненых птичек». — Ну да, ему бы это не помешало. — В голове крутится миллион мыслей, но ни одна не складывается в нечто связное. — Я не знаю, Уиш, был ли у него когда-нибудь настоящий друг. Поднявшись на цыпочки, Уиш целует меня в щеку и поворачивается, чтобы идти обратно на вечеринку, оставляя меня наедине с Сайласом. — Ну, тогда хорошо, что «Кейд — опекун раненых птичек» уже на посту. Прежде чем она уходит, я ловлю ее за руку, чтобы задать еще один вопрос. — Слушай, а ты помнишь, что случилось с его матерью? Он что-то про нее говорил, но я не в курсе истории. Мои родители тогда не особо интересовались сплетнями родительского комитета. Уиш почти рассмеялась. — Прости, я его никогда не знала. Он уехал еще до того, как я начала гонять. Я всегда думала, что их только двое — он и отец. Может, она их бросила? Судя по нашему разговору в карьере, я бы поставил на что-то более мрачное, но Уиш об этом знать не обязательно. — Ясно, без проблем.