Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Почему здесь так светло? Я никогда не открываю шторы. Никогда. Я ненавижу солнечный свет. Какое чудовище могло зайти в мою комнату и распахнуть их? Даже отец соблюдает эту элементарную вежливость. Я с трудом разлепляю веки, и до меня быстро доходит: это не моя комната. Вот почему шторы открыты. Я понятия не имею, чья это спальня. Желудок делает кульбит, и, судя по нему, а также по ощущению, будто во рту сдохла стая опоссумов, закусив ватой, можно смело утверждать — вчера я накидался просто в хлам. А еще я, кажется, без футболки и в чьих-то чужих спортивках. Игнорируя вопли протеста собственного тела, я перекатываюсь на бок, чтобы осмотреться. Обычная кровать, обычная комната. С этим я справлюсь. Всё кажется не таким уж и страшным, пока я не осознаю, что в кровати я не один. Этого достаточно, чтобы я оцепенел. Я не завожу интрижек на одну ночь. Никогда. Вот прямо совсем. Учитывая мою социальную неловкость и деспотизм отца, ни одна девушка не казалась мне стоящей таких хлопот, и я с этим смирился. Так что у меня нет ни малейшего представления о том, что мне делать сейчас — если всё было именно так. Человек рядом шевелится, одеяло сползает, обнажая широкую мускулистую спину, покрытую татуировками. Большинство из них обычные, но есть нечто такое, чего я никогда не видел. По всей спине и рукам разбросаны рисунки, создающие иллюзию разорванной кожи, под которой виднеются механические детали. Работа невероятно детальная и сложная, и я ловлю себя на том, что пялюсь на нее против воли. Контраст с более привычными узорами действительно цепляет. Кажется, я вижу крыло бабочки, огибающее ребра, но это странный выбор для парня. Хотелось бы, чтобы одеяло сползло пониже — рассмотреть остальное. Мне требуется минута, чтобы встряхнуться. В любом случае, это парень. Фу-у-ух. Значит, секса не было. Я всё еще не понимаю, почему сплю в одной кровати с мужиком, но любые причины этого кажутся менее неловкими. Я чувствую дикое облегчение... ровно до того момента, как парень поворачивается, и у него оказывается лицо Кейда Уотерса. Разве Кейд не орал на меня вчера? Воспоминания мутные, как туман, но я почти уверен, что он наваливался на меня всем весом и прижимал к стене так сильно, что по всему телу пробежали искры. Если только мне это не приснилось. — Кейд? Имя срывается с губ прежде, чем я вспоминаю: будить человека, который, скорее всего, тоже страдает от похмелья и, возможно, хочет тебя убить — верный способ нарваться на грубость. Ему требуется несколько секунд, чтобы проснуться. Он трет глаза, и я внезапно замечаю, какие у него тонкие пальцы. Изящные кисти — скорее для пианиста, чем для мотокроссника. Он моргает, так же медленно соображая, где находится, как и я минуту назад, и это отвлекает меня от его рук. Когда его взгляд фокусируется на мне, в нем нет злости. — Утро-о, — бормочет он. Голос охрип со сна, а его дурацкий акцент Озарка — тот самый, от которого отец заставлял меня избавляться всеми силами — звучит особенно густо. От этого звука я чувствую себя «дома» больше, чем за всю последнюю неделю. — Что случилось? Наверное, мне стоит встать, но не хочется. Мир немного пошатывает, и я вполне доволен тем, что могу полежать минуту и прийти в себя. Я лежу на боку лицом к Кейду, он зеркально повторяет мою позу, между нами всего фут пространства. Простыни теплые везде, где я их касаюсь. — Ты, — он выразительно смотрит на меня своими серо-стальными глазами, — нажрался в зюзю, слабак. А потом убрел к карьеру и чуть не съехал с обрыва, пока я тебя не спас. Потому что я, черт возьми, герой. Он закрывает глаза, расплываясь в той самой широкой «улыбке Кейда» и поуютнее зарываясь в одеяло. Он выглядит таким довольным, что я почти забываю, о чем он говорит, пока его голос не становится серьезным. Кейд не открывает глаз, пока говорит, и я стараюсь не думать о том, что он делает это, чтобы сберечь мое достоинство. Ведь это было бы самым добрым поступком по отношению ко мне за очень долгое время, и я не уверен, что смогу это сейчас переварить. — Потом мы поговорили, и ты наговорил всякого. Ну, знаешь, как это бывает. Я не хотел оставлять тебя одного. Всё равно собирался заночевать у Брейдона в гостевой, так что притащил тебя сюда — присмотреть, чтобы ты не натворил глупостей. Он приоткрывает один глаз и косится на меня — лишь узкая полоска серого блестит сквозь ресницы. — Так что больше никаких глупостей, ладно? А то у меня работа есть, я в герои только на полставки нанимался. Я киваю, наверняка с совершенно ошарашенным видом. Кажется, его это устраивает: он снова закрывает глаз и устраивается поудобнее, собираясь доспать. У меня же сон — ни в одном глазу. Как только он начал говорить, воспоминания стали просачиваться обратно. Твою мать. Он действительно орал на меня. Что-то про гонку, хотя подробностей я не помню. Все на меня пялились и шептались, и я чувствовал себя таким ничтожеством, что хотелось заползти под камень и никогда не вылезать. Я помню, как касался его лица... потому что я как-то умудрился поставить ему фингал. Вина скручивает внутренности. Синяк никуда не делся — фиолетовый и уродливый в мягком утреннем свете. Я помню, как убежал от всех и нашел тот карьер. Как меня заворожили лунные блики на воде и звук падающих камней. А потом появился Кейд и оттащил меня от края. А потом я вывалил на него всё свое глупое, унизительное дерьмо. Кажется, я даже упоминал мать, а об этом я не говорил ни с одним посторонним человеком. Никогда. Кровь приливает к лицу при этой мысли — не знаю, от смущения, стыда, грусти или от всего сразу. За глазами начинает давить. Я заставляю себя сглотнуть комок желчи при воспоминании о том, как я изливал жалость к себе Кейду, у которого, наверняка, своих проблем выше крыши. Тело отчаянно пытается выдавить слезы, но я так обезвожен, что им просто не из чего взяться. Я такой эгоист. Точно, как говорит отец. Попытка вдохнуть полной грудью ощущается так, будто я тяну воздух через соломинку, а выдох получается каким-то жалким, прерывистым звуком. Глаза Кейда распахиваются, и вся его веселость мгновенно исчезает. Он смотрит на меня в упор, и этот взгляд пригвоздил меня к месту. Я жду, когда он спросит, что случилось. Мне нужно быстро найти слова, чтобы извиниться, встать, убраться отсюда и перестать грузить его своим дерьмом, но его пристальный взгляд не дает пошевелиться. Вместо этого я пытаюсь просто нормально вдохнуть и перестать звучать как раненое животное. Кейд тихо, мягко вздыхает. — Ох, Сайлас. Прости, дружище. Иди сюда. Протянув руку — так просто и естественно, будто это самое обычное дело в мире, — Кейд обхватывает меня и притягивает мою голову к своему плечу. То самое крепкое тело, которое вчера мне угрожало, а потом спасало от падения, теперь кажется чем-то мягким, во что можно зарыться и спрятаться. Я понятия не имею, что делать. Я и не думал, что парни вообще так обнимаются. На нем нет футболки, и я чувствую под ладонями полоску гладкой кожи — невероятно теплой и мягкой. Меня никто не обнимал с тех пор, как умерла мама. Я уверен, что я сейчас костлявый и неловкий, как труп, но его это, кажется, не волнует. Он просто гладит меня рукой по спине и шепчет на ухо какую-то чепуху. В какой-то момент организм всё-таки находит каплю воды для слез, и они текут по моему лицу, размазываясь по его груди. Один хриплый, уродливый всхлип вырывается из моей груди и гаснет у него на шее. В конце концов я беру себя в руки. Понятия не имею, откуда это взялось. Я никогда так не рыдаю. Я вообще не плачу, точка. Мне должно быть стыдно, но за последние двенадцать часов я, кажется, исчерпал весь лимит этого чувства. Отстранившись, я создаю дистанцию, чтобы вытереть слезы и сопли. Кейд отпускает меня, но оставляет одну теплую ладонь на моем предплечье — как якорь. Он слегка кивает, глядя на меня, и в уголках его рта играет тень улыбки. — Полегчало? Не знаю почему, но от этого вопроса из меня вырывается влажный, нелепый смешок. От этого Кейд расплывается в полноценной улыбке, и... вау. У него всегда была потрясающая улыбка. Неважно что происходило, он мог осветить ею всю комнату. Я видел это, даже находясь в милях от его круга общения. Но когда она направлена на тебя — это совсем другое. Годы ржавчины и оцепенения внутри меня начинают осыпаться, позволяя его теплу просочиться под кожу и осесть в костях. Хотя его сияющее лицо только подчеркивает мое собственное неадекватное поведение за последние часы, заставляя ежиться от неловкости. — Да, вроде. Прости. Это было так странно. Я веду себя очень странно. Голос немного дрожит, но это первый раз, когда я чувствую себя хоть сколько-то человеком с того момента, как вчера начался заезд. — Да брось, мужик, не задвигай это подальше. Игнорировать чувства и копить их в себе — прямой путь к тому, чтобы стать алкоголиком и превратиться в моего батю. Или в твоего. Или оказаться на краю карьера. Это хреновая затея. На дворе новое гребаное тысячелетие. Нам разрешено чувствовать всякое дерьмо. Выплескивай. В его глазах столько искренности, что мне хочется ему верить. Черт, я хочу ему верить. — Ладно. Тогда... спасибо. Что спас меня. Пауза затягивается. Быть честным и произносить мысли вслух — это идет вразрез со всем, чему меня учили. Срабатывают все защитные системы. Губы пересохли, горло сдавило. Мозг орет: «Не говори этого!». Если скажешь — это станет правдой. Это сделает тебя слабым. И все узнают. Но я всё равно говорю. — Я, э-э... — голос снова подводит, и я прочищаю горло. Кейд по-прежнему смотрит на меня с той же молниеносной концентрацией, что и на трассе, и этого достаточно, чтобы подтолкнуть меня к последнему шагу. — Я думаю, ты действительно спас мне жизнь. Сглотнуть. Вдохнуть. Смотреть на Кейда. — Я не собирался туда идти. Но пришел. И ты меня спас. Так что... спасибо. Выкатывается еще одна слеза, но я её игнорирую. Кейд снова улыбается — на этот раз мягче, но не менее ослепительно. Потянувшись ко мне, как и раньше, он снова обнимает меня и похлопывает по спине — какая-то странная, интимная версия мужских объятий. Впервые в жизни я позволяю себе просто раствориться в этом прикосновении. Позволяю ему утешить меня и верю в то, что он действительно этого хочет. — Я теперь с тобой, дружище. Ты от меня не отделаешься, — шепчет он мне на ухо. Что-то в моей груди с треском лопается, позволяя всему накопленному — сердцу, боли и всему остальному — просто выплеснуться наружу. — Хорошо.