Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

— Зачем мы это делаем? Сайлас смотрит на меня с самым жалобным выражением лица, на которое только способен, и я почти сдаюсь. Серьезно, я не понимаю, как человек с телосложением фигурки супергероя может выглядеть одновременно таким мощным и таким жалким, но Сайласу это удается. Без шуток. Строить глазки как у побитого щенка он умеет лучше моих младших сестер, а это уже показатель. Он сверлит меня этими своими карими, цвета виски, глазами — они так и блестят, безмолвно умоляя не заставлять его общаться. Но я не поддамся. Потому что, как бы мне ни нравилось быть его первым и единственным настоящим другом последние пару недель, каждому человеку нужно, чтобы за него стоял кто-то еще, кроме одного-единственного парня. Я всё еще мало о нем знаю. Последние недели я старался вытащить его из раковины всеми силами. В основном мы гоняли эндуро в лесах рядом с моим домом, потому что байки — это единственное, что у нас общего. Занятие не самое разговорное, но мне удалось вытянуть из него кое-какие подробности и понять несколько важных вещей. Он всегда выглядит серьезным, кроме тех моментов, когда на него направлена камера — тогда включается пластиковая, «коробочная» улыбка. Именно поэтому в школе я считал его заносчивым, да и большинство людей при встрече думают, что он мудак. А на самом деле у него просто жуткая социальная тревожность. Я до конца так и не разобрался. Он будто понятия не имеет, как вести себя с людьми, или, может, просто ненавидит саму необходимость пытаться, поэтому просто «отключается». На лицо напрыгивает эта серьезная маска, а взгляд становится мертвым. Отсюда и «Сайлас-робот». Но под всей этой неловкостью скрывается, пожалуй, самый милый парень из всех, что я встречал. Говорит тихо, всегда старается быть внимательным к другим, даже если это выливается в невнятную кучу промямленных слов. Возможно, если бы ему разрешали делать в жизни хоть что-то, кроме тренировок и гонок, он бы научился справляться со своими ментальными тараканами, но его отец, очевидно, считал иначе. И вот еще что. Я никогда, ни при каких обстоятельствах не останусь в одной комнате с его папашей наедине. Потому что сейчас я гораздо лучше контролирую свой гнев, чем раньше, но после того, через какую изоляцию и манипуляции он прогнал Сайласа за последние двадцать лет… Да, даже моя выдержка даст трещину. Я давно усвоил: ты ничего не можешь поделать с теми хреновыми картами, которые тебе сдали на старте. Поэтому я сосредоточился на том, чтобы добавить в его жизнь немного нормального человеческого общения вне гоночного трека. Именно поэтому я притащил его на вечеринку. К тому же, это вечеринка Уиш, а она терпеть не может, когда я сливаюсь. — Мы делаем это, потому что ты мой друг, — я закидываю руку ему на плечо, и он лишь слегка вздрагивает, прежде чем расслабиться. У него начинает получаться. — И тебе нужно чаще выходить в свет. Плюс, моя мать сейчас достаточно трезва, чтобы её можно было оставить с сестрами, а такое случается примерно никогда, так что я расцениваю это как знак свыше. Мы идем. Сайлас ничего не говорит, только вздыхает и направляется к дому. Наступает зима, и как только солнце садится, на улице становится собачий холод. Как сейчас. Воздух колючий, ветер щиплет кожу, будто пытается отобрать остатки тепла, а под ногами с каждым шагом хрустят сухие ветки. Сайлас, как обычно, благоразумен: на нем коричневая куртка Carhartt поверх красной фланелевой рубашки. Он выглядит как мечта человека с фетишем на лесорубов, который никогда не видел настоящего лесоруба вживую. Я проявил недюжинную выдержку, не высмеяв его. Отчасти потому, что не хочу смущать его еще сильнее, а отчасти потому, что этот сукин сын умудряется выглядеть в этом чертовски хорошо. Я же, очевидно, тупица, поэтому накинул лишь потрепанное черное худи поверх футболки и рваных джинсов. Мы только вышли из машины, а я уже дрожу. С другой стороны, Уиш живет в городе, на пронумерованных улицах, а не в лесной глуши. Её подъездная дорожка — это просто дорожка, а не та полумильная хрень, что ведет к моему дому, так что мне осталось продрогнуть всего футов двадцать, прежде чем я начну всерьез жалеть о своем выборе одежды. Этого времени Сайласу хватает, чтобы нахмуриться. У него есть эта привычка смотреть на меня так, будто он пытается разобрать меня на запчасти. Или выведать все мои секреты — не то чтобы они у меня были. Подозреваю, это из-за того, что социальные взаимодействия даются ему сложнее и требуют больше осознанных раздумий, чем остальным. Меня это не парит, так что я помалкиваю. На самом деле, это даже приятно. Я провожу кучу времени, присматривая за всеми остальными в моей жизни, приятно, когда кто-то иногда смотрит на меня. — Тебе холодно. Сразу к делу, как всегда. Трезвым он говорит мало, но то, что говорит — прямолинейно, как стартовый пистолет. Но его неспособность нести чушь всегда заставляет меня улыбаться. Меня достаточно обманывали за одну жизнь. Я готов потерпеть немного грубой честности. — Зима на дворе, здоровяк. Слава богу, мы уже у двери. Я всерьез опасаюсь, что отморожу себе яйца. А я люблю свои яйца там, где они есть, спасибо большое. Сайлас снова хмурится. Моя рука всё еще лежит у него на плече, но я чувствую, как он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. Это… непривычно. Большинство парней так не делают, но я не верю во всю эту токсичную маскулинность и гомофобный бред. И чем больше времени я провожу с Сайласом, тем больше подозреваю, что он не «всегда неловкий». Скорее, у него нет системы координат для вещей, которые большинство считает нормальными. Все эти базовые правила дружбы и платонической близости, которые мы усваиваем в детстве — для него это просто черная дыра, полная знаков вопроса. Его не волки растили, но когда дело касается социальных штук вне гоночного трека, я начинаю подозревать, что разницы никакой. А главное — он, блин, очень теплый. Я позволяю ему прижать себя поплотнее и подпитываюсь жаром, который от него всегда исходит. Я парень крупный, но жилистый — типичный гонщик. Если Сайлас хочет использовать свою массу, чтобы закрыть меня от ветра и согреть, я спорить не буду. Особенно учитывая, каким достижением для него было вообще привыкнуть к прикосновениям. С того первого раза, когда он обнял меня в пьяном угаре, я понял, что практики в этом у него было маловато. Правда, когда мы доходим до двери, я нехотя отстраняюсь. Не хочу, чтобы кто-нибудь отпустил шуточку и задел его чувства. Они не понимают, какой подвиг он совершил, просто придя сюда, и я не хочу, чтобы какой-нибудь мудак откатил назад весь тот прогресс, которого Сайлас добился. Он молча наблюдает, как я увеличиваю дистанцию, но ничего не говорит, просто прячет руки в карманы. Может, стоит объяснить? Хотя, если я заострю на этом внимание, станет только неловче. Окно возможностей захлопывается, не успеваю я открыть рот — дверь распахивается. — О боже мой, ты всё-таки прише-е-е-е-ел! Судя по тому, как Уиш бросается мне на шею, она уже неплохо проводит время. Её ирокез слегка съехал набок, а в уголке рта красуется размазанное пятно темной помады. Я стираю его большим пальцем, отчего она хихикает. Сайлас внимательно наблюдает за этим жестом. — Я же просил предупреждать, если это секс-вечеринка, Уиш. Не уверен, что Сайлас к такому готов. Да и я, честно говоря, тоже. Твои друзья меня пугают. Даже Сайлас усмехается, хотя звучит это немного неуверенно, а Уиш в награду бьет меня по руке. — Придурок. Не будь бифобом. Не все мы тут распутницы. — Я этого и не говорил. Моя тетя Джаз — би, и я не думаю, что у неё был секс со времен администрации Буша. Буша-старшего. Эта женщина обожает квилтинг. А вот ты, свет моей жизни — распутница. И я люблю тебя за это. Важно, чтобы хоть кто-то в наших отношениях получал секс. А теперь впусти нас, женщина. У меня яйца сейчас отвалятся. Она пытается изобразить гнев, но я продолжаю улыбаться ей своей самой очаровательной улыбкой, и в конце концов она сдается. Отступив от двери, она впускает нас, и мы наконец оказываемся в чертовом тепле. Внутри шумно и суматошно, и это состояние меня всегда успокаивает. Звучит странно, но я виню в этом свое детство. Сайлас же выглядит так, будто пытается слиться со стеной. Не помогает и то, что Уиш бесцеремонно его разглядывает. Это их первая нормальная встреча с тех пор, как она оттаскивала меня от него в доме Брейдона. Признаю, не лучший мой момент. Лицо у неё сейчас крайне серьезное, отчего следующий вопрос звучит куда более зловеще, чем она, вероятно, планировала: — Так, Сайлас, что по твоей части? Девушки? Парни? Тройнички? Пет-плей? Только назови, и я постараюсь тебе это организовать. Она заканчивает это любезное, но невероятно бестактное предложение слегка пошатывающимся реверансом, а Сайлас бросает на меня взгляд в стиле «спаси меня». Пьяная Уиш не знает границ. — Не обращай внимания. Она не умеет не совать нос в чужие дела. Схватив Сайласа за руку, я увожу его подальше от «бисексуальной инквизиции» к другому концу комнаты, за выпивкой. Я прожил здесь всю жизнь, так что знаю каждого в этой комнате и тусил тут сотни раз. Это удобно: я могу игнорировать этих остолопов и сосредоточиться на том, чтобы у Сайласа не случился тихий нервный срыв. На столе вперемешку стоят початые бутылки, и я по привычке наливаю нам обоим. Он уже делает глоток из стакана с виски-колой, который я ему всучил, прежде чем я успеваю сообразить, что это, возможно, была плохая идея. С того случая в карьере прошло всего несколько недель. Каждый раз, когда мы виделись, я либо ехал на работу, либо мы катались на байках. Ситуаций с алкоголем не возникало, так что я об этом не задумывался. Но на той вечеринке он был просто в сопли. И я без понятия, было ли это следствием серьезных проблем или просто неудачным совпадением. Действуй осторожно, Кейд. — Слушай, а ты вообще часто пьешь? Очень тонко, Кейд. Молодец. Секунду он выглядит озадаченным, а потом качает головой. Проходит долгая пауза, пока он подбирает слова. — Мой отец... он пьет. Я видел, к чему это приводит. Плюс, он никогда не любил ничего, что мешало тренировкам. Вечеринки, девушки — что угодно. Если я хотел чего-то, кроме тренировок, мне приходилось за это бороться. Вдвойне сильнее, если это напрямую влияло на форму — например, «пустые калории». Он изображает кавычки пальцами, и это выглядит так нелепо, что даже мило. Но мысль о том, что отец следил за каждой его калорией, вызывает у меня тошноту. Но он продолжает: — Та вечеринка у Брейдона... я тогда, наверное, впервые в жизни так нализался. Выпивка никогда не казалась тем, за что стоит сражаться. Особенно если от неё я стану еще больше похож на него. Если бы у меня была хоть капля такой прозорливости в его годы. Для парня, который мало говорит, он умеет выдавать такие меткие замечания, что становится не по себе. Я наклоняюсь поближе к его лицу и прищуриваюсь, изображая подозрение. — Сайлас, ты что, втайне суперумный и проницательный? Так вот в чем дело? Кто-то пересадил мозг задрота в тело этого качка-мотоциклиста? Моргни дважды, если мне нужно выкрасть тебя и вернуть на секретную правительственную базу, где тебя вырастили. Он краснеет до корней волос. Чертовски мило. Я впервые замечаю, что у него на переносице рассыпаны веснушки, от этого он кажется моложе. Я делаю долгий глоток. Теперь, когда я не переживаю, что у Сайласа тайный запой, можно расслабиться. Не то чтобы я его не поддержал, но, сами понимаете... это бы слишком сильно ударило по больному. Сайлас наблюдает за тем, как я пью. Краска сходит с его щек, между бровями ложится складка — я вижу, что он хочет о чем-то спросить. Осушив стакан, я вскидываю бровь, ожидая. — Ну? Выкладывай. Он пялится на мой рот, и я понимаю, что там осталось пятно от колы, так что вытираю губы тыльной стороной рукава. Наконец он поднимает взгляд на меня. — Почему ты назвал свою девушку распутницей?