Глава 8 Сайлас
5 мая 2026 г., 19:03
Кейд выглядит озадаченным. Затем он издает громкую отрыжку — последствия того, что он осушил стакан залпом, как первокурсник на посвящении, — и заходится таким хохотом, что, кажется, сейчас рухнет.
— Что я такого сказал?
Он всё еще согнут пополам и всхлипывает от смеха, но мой вопрос вызывает новую волну хохота. Ему требуется целая вечность, чтобы успокоиться, и когда он наконец выпрямляется, то бьет меня кулаком в плечо — точь-в-точь как Уиш пару минут назад.
— Сайлас, ты мой наивный цветочек. Нет. С чего ты, черт возьми, взял, что Уиш — моя девушка?
Я чувствую, как щеки обдает жаром, и уверен, что сейчас краснею гуще, чем когда он подкалывал меня насчет «супермозга». Я никогда не могу понять, когда он говорит серьезно, а когда издевается. Может, он вообще никогда не издевается, я не знаю. Но он всегда при этом ослепительно улыбается, а этого мне достаточно.
Его смех заразителен, и я тоже невольно улыбаюсь.
— Да я не знаю, мужик. Вы всегда вместе, вам так хорошо вдвоем… У нормальных людей бывают девушки! Откуда мне было знать!
Его ухмылка смягчается, становясь менее яркой, но более теплой. Предназначенной только для меня. Мне приходится подавлять желание просто греться в её лучах.
— Во-первых, пожалуйста, не приплетай меня к «нормальным», когда что-то предполагаешь, я долго и упорно трудился, чтобы стать тем прибабахнутым «белым отребьем», которое ты видишь перед собой. Во-вторых, я понимаю, что дружба для тебя в новинку, так что открою секрет. Ты можешь не просто дружить, ты можешь дружить с девчонками. И с ними даже не обязательно спать. Прикинь, они — полноценные люди со своими мыслями, характером и прочим дерьмом. Это просто магия, честное слово.
— Я не это имел в виду, — я скрещиваю руки на груди, стараясь не выглядеть обиженным. Я неловкий, а не какой-нибудь инцел.
Кейд наклоняет голову, не переставая улыбаться. Он игриво толкает меня плечом, но я даже не шелохнулся.
— Да ладно, я же шучу. Я знаю, что ты не это имел в виду.
Наступает пауза, и его тон становится более серьезным.
— Уиш потрясающая. Она мой лучший друг с десятого класса и прошла со мной через кучу дерьма. Но это захолустная деревенская Америка, а она — это Уиш, так что ей до сих пор иногда прилетает от узколобых мудаков. Нам обоим прилетает. Многие до сих пор не верят, что гетеросексуальный парень может просто дружить с девушкой. Я просто немного её опекаю, вот и всё.
— Понимаю. Я бы тоже опекал, — я легко могу представить, какую язвительную херню выдал бы мой отец, будь у меня подруга, особенно такая, как она. — И тебе плевать, что люди несут чушь?
— Ты про гомофобное дерьмо? Да плевать. В жопу их. Если они настолько закомплексованные, что им нужно докапываться до чужой дружбы или ориентации, чтобы почувствовать себя крутыми, они не стоят моего времени. У меня есть настоящие, реальные проблемы. Мне некогда париться о том, что люди думают о моей личной жизни. — Он на секунду хмурится. — Ну, или об её отсутствии. Кстати, фраза «намочить конец» всё еще актуальна, если смазка синтетическая? Наверное, какие-то жидкости участвуют в процессе в любом случае, независимо от «комплектации». Но короче, ты понял.
— Почти никогда тебя не понимаю, — я улыбаюсь, чтобы он знал, что я шучу.
Он вечно уходит в такие дебри, и это даже приятно. Иногда трудно уловить логику, но я всегда рад позволить его успокаивающему голосу просто течь над ухом.
Приятно, в кои-то веки, не чувствовать себя одиноким.
Это уже становится зависимостью. Не знаю, как я буду справляться, когда всё это закончится.
Кейд хлопает в ладоши, вырывая меня из спирали мрачных мыслей.
— Окей, раз мы во всём разобрались, я пойду поздороваюсь с парой человек, а ты попробуешь в «социализацию». Я в тебя верю. Технически ты знаешь половину этих людей со школы, даже если никогда с ними не говорил. Если разговор не клеится — просто говори о байках. Помни, это Опоссумовая Лощина. Здесь все, блин, любят мотокросс. Я спасу тебя через некоторое время.
Всё нормально. Я справлюсь. Мне не страшно.
Кейд делает шаг, собираясь уйти, и я подавляю импульс вцепиться в его футболку и притянуть обратно, чтобы он остался рядом. Но в последнюю секунду он оборачивается и шепчет мне на ухо:
— Ты справишься, робо-мальчик.
***
И я справляюсь. В смысле, я способен поддерживать вежливую беседу, отец меня этому дрессировал. Но это, черт возьми, выматывает. Каждое слово, каждое выражение лица, малейшее изменение в языке тела — всё нужно проанализировать, а потом придумать, как на это ответить. Хуже всего то, что нельзя честно признаться: я понятия не имею, о чем с вами говорить, и вообще не хочу здесь находиться. Я должен притворяться, что это дается мне естественно. Как будто это не самое энергозатратное занятие в мире. Боковым зрением я замечаю Кейда. Он стоит в углу с друзьями и рассказывает какую-то историю, требующую чрезмерной жестикуляции, от которой все покатываются со смеху. Вот ему это действительно дается естественно. Люди так и тянутся к нему. В доме жарко, так что он снял худи и остался в рваных джинсах и футболке с надписью «Барби из трейлерного парка», выведенной розовыми блестками. Каким-то чудом он умудряется выглядеть в этом круто. Его щеки раскраснелись от возбуждения, и все вокруг буквально смотрят ему в рот. Это его суперсила — притягивать людей. Не знаю, как он это делает, но я не завидую. Я чувствую почти облегчение, когда Уиш втискивается рядом со мной. Я её толком не знаю, и этот её пронзительный взгляд пугает, но, по крайней мере, рядом с ней мне не нужно «держать лицо». Только не если она — лучший друг Кейда. — Ну рассказывай, новоиспеченный лучший «родственник-по-дружбе», — говорит она, закидывая руку мне на плечо. Почти как Кейд, только она такая мелкая, что мне приходится ссутулиться, чтобы ей было удобно. Рядом с ней всё по-другому: она мягкая там, где он твердый. — Кейд почему-то решил, что ты вырос под корягой и тебе нужно учиться играть с другими детьми, но я за тобой наблюдала, пока ты обходил гостей — ты вроде в порядке. — Э-э, дело не в том, что я не умею разговаривать, скорее я… Она меня перебивает. — А еще я видела, как он на тебя смотрит. Весь такой обеспокоенный и заботливый. Очень мило, честно скажу. Я не знаю, что на это ответить. — И я видела, как ты смотришь на него. Пока он смотрит на тебя. Вся эта сцена так и веет вайбами «Грозового перевала». Она немного растягивает слова и, видимо, любит поболтать не меньше своего лучшего друга. — Э-э… — Так в чем дело? — В чем дело? Она подается вперед и тычет пальцем мне в грудь. Не сильно, но сама она немного покачивается, когда отстраняется, буравя меня взглядом. — Что между вами происходит? С ним? Потому что я его люблю, и моя работа — защищать его, потому что больше этого никто не делает. Это звучит слишком знакомо, и мое сердце неприятно сжимается. Я до сих пор не понимаю, какого ответа она ждет, поэтому говорю единственное, что знаю наверняка. — Он мой друг. Он присмотрел за мной, когда никого не было рядом. Я бы никогда не сделал ничего, что могло бы причинить ему боль. Она всё еще смотрит на меня этим пронзительным, хоть и подернутым алкогольной дымкой взглядом. — Обещаю. Кажется, это её удовлетворяет. — Тогда найди его и скажи, чтобы отвез тебя домой, потому что ты явно ненавидишь это место. Я тяжело вздыхаю. — Это первое разумное предложение за всю ночь. Но он развлекается. Я в норме, могу еще поторчать здесь. Уиш кивает, одарив меня нечитаемой ухмылкой, и исчезает в толпе. Я мог бы пойти за ней, но вокруг меня сейчас образовался вакуум в пять футов, и это кажется спасением. Я воспользуюсь этим затишьем, прислонившись к стене и просто разглядывая комнату. Все они перемещаются так плавно, переходя из одной группки в другую без малейшего трения. Наверное, так и бывает, когда тусуешься с одной компанией всю жизнь. Это могли бы быть мои друзья, если бы я не уехал. Хотя мы и до отъезда не дружили. У отца был общий запрет на всё, что не касалось тренировок. Он также специально предостерегал меня от вечеринок, хотя его предупреждения всегда были туманными и сухими, но произносились таким тоном, который исключал любые уточняющие вопросы. «Твоя мать была той еще тусовщицей, когда я её встретил, Сайлас. Ты и так слишком на неё похож. Держись от всего этого подальше, иначе оно вцепится в тебя когтями, и ты закончишь как она. И держись подальше от девок с пит-лейна, иначе закончишь как я. Важны только гонки. Победы. Путь вон из этой дыры». Я сбежал один раз. Всего один. Мне было шестнадцать, впереди маячила долгая, одинокая карьера в разъездах, и мне хотелось получить свой шанс на обычный школьный опыт, прежде чем мы уедем. Я быстро понял, почему меня никогда не звали на эти тусовки. Группа ребят устроила костер в лесу. Я решил, что там будет достаточно просторно, и я смогу проскользнуть, не привлекая внимания. К тому времени, как отец вырубился достаточно крепко, чтобы я мог незаметно уйти, а потом дойти до места пешком, было уже поздно. Я ожидал, что все будут в стельку. Я не ожидал, что все будут сосаться. Моя наивность накрыла меня как цунами, я чуть не задохнулся от смущения, бродя между парочками. Я не мог решить: то ли сразу развернуться и уйти, то ли притвориться, что я был здесь с самого начала. У костра еще сидело несколько человек с выпивкой, они тихо разговаривали. Может, еще не поздно было завести хоть одно нормальное знакомство, прежде чем я навсегда брошу эту жизнь. Взяв себе теплое пиво, валявшееся в грязи, я огляделся в поисках кого-то, к кому можно было бы подойти. Вместо этого я увидел Кейда. К нему прильнула девушка, которую я смутно помнил по урокам истории, но чье имя вылетело из головы. Она хихикала и что-то шептала ему на ухо, пока он проводил кончиком пальца по линии её челюсти. Оранжевые всполохи костра и черные тени плясали на их лицах. Каждое движение было медленным и нежным, и я был совершенно заворожен тем, как ласково Кейд касался её. Я видел, как он гоняет каждую неделю, я знал, какой уровень яростной интенсивности и страсти в нем живет. Я и не думал, что в нем есть и такая мягкость. В то же время я заметил синяк у него под глазом, темный и нездоровый. Мне стало интересно, кто его поставил, и как вообще можно было причинить боль кому-то настолько харизматичному. Все всегда хотели быть к нему ближе. Даже я, хотя он со мной и не разговаривал. На этом мои мысли оборвались — он заметил мой взгляд. Холодные, стальные глаза уставились на меня. Между нами повисло напряжение, пока он наконец его не разрушил. — Это тебе не пип-шоу, Раш. Если хочешь передернуть, уверен, у твоего папаши в быстром наборе полно шлюх. Слова были достаточно невнятными, чтобы понять — он прилично нагрузился. Когда девушка у него на коленях хихикнула, он ответил ей пьяной улыбкой. По какой-то причине это зрелище заставило одиночество сжать мое сердце так сильно, что мне показалось, оно лопнет. Сильнее, чем за все последние годы. Это чувство пригвоздило меня к месту, я пялился на Кейда, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то — любой — ответ. Но слов не было. В голове стоял лишь белый шум паники и страха. Я пытался взять себя в руки, чтобы уйти, но для нормальных людей я соображал слишком медленно. — Какого хера ты еще здесь стоишь? Проваливай. Исчезни с глаз моих. Кейд не шевельнулся, но в его голосе прозвучала угроза, которая заставила мои ноги наконец оторваться от земли. Я развернулся и пошел прочь, но отошел недостаточно далеко, чтобы не услышать их разговор. — Что вообще не так с этим придурком? — спросила девушка Кейда, тоже растягивая слова и хихикая. — Не знаю. Он всегда такой. Как думаешь, почему мы его не зовем? Он, блин, странный. Мамаша его, небось, головой уронила, когда он мелким был. Тон Кейда был легким. Он просто шутил с ней, и я был уверен, что память об этой стычке уже стиралась из его головы. Но его слова разрезали меня, как раскаленный нож масло. Я отошел метров на пятнадцать в лес, прежде чем упал на колени в листву и меня вывернуло. Это было несправедливо. Вот и всё, о чем я мог думать всю дорогу до дома. У других детей были вечеринки, поцелуи и шутки. У меня же был тюремный надзиратель вместо отца и психика, которая взрывалась от каждой тупой шутки. Желудок сжимается от этого воспоминания. Приложив усилие, я вырываю себя из прошлого и возвращаюсь в настоящее. Вечеринка Уиш, где мне действительно рады. Я смотрю на смеющегося Кейда, который ни с кем не целуется, и я точно знаю, что он не пошлет меня куда подальше. Остальное воспоминание будет тускнеть, пока не превратится в дурной сон — если я сам позволю ему уйти. Я моргаю, пока мир не обретает четкость, и проглатываю комок в горле. Это просто прошлое. Сейчас оно ничего не значит. Иди дальше. Заметив, что кто-то подходит ближе к стене, на которую я опираюсь, я использую этот момент, чтобы поздороваться. Я слишком долго варился в своем одиночестве.
