Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Я не планировал срывать техобслуживание байков спонтанным походом по магазинам. Но Сайласу были нужны свои колеса. Это не обсуждалось. Замена масла могла и подождать. Но не вечно. Поэтому всего через пару дней я снова в мастерской Форда после закрытия, сижу задницей на бетоне и делаю вид, что понимаю, что творю. Клянусь, когда я подгонял Сайласу эту работу, я не думал о каких-то личных выгодах. Но должен признать: круто, что Форд разрешает нам обоим пользоваться помещением. Это куда лучше, чем ковыряться за трейлером, латая байк скотчем и голым оптимизмом. Ладно, я преувеличиваю. Когда приспичит, я раскошелюсь на нормальную настройку, потому что этот байк — мой второй источник дохода, а механик из меня хреновый. Но только если приспичит. Следить за техникой самому будет гораздо проще здесь, под крышей, с нормальными инструментами, подкатами и под присмотром Сайласа. Может, он и ненавидит общаться с людьми, но на языке машин говорит бегло. Мои шуточки про «робо-мальчика» попали в самую точку. То, чего ему не хватает в плане формального обучения, он добирает инстинктами. Наблюдать за тем, как он окидывает двигатель взглядом — абсолютно сосредоточенным, расчетливым и острым — одно удовольствие. Всё то, что в нем обычно кажется неуверенным, становится спокойным и твердым. Руки не дрожат, он работает с металлом так, будто это заложено в нем природой. Но техника — это лишь малая часть. За последние пару недель он, блин, расцвел. Я в жизни не использовал слово «расцвел», но по-другому не скажешь. Время, проведенное вдали от отца, показало, что его старое поведение не было его истинным «я». Он был будто теневой версией самого себя. Настоящий Сайлас — мой Сайлас, подсказывает мозг, что звучит странно, но технически не является ложью — гораздо ярче старой версии. Он чаще улыбается: всё еще маленькими, робкими улыбками, которые предназначены в основном мне, но они такие искренние. Он легче смеется и охотнее разговаривает, а та открытая, беззащитная нежность, с которой он относится к Мэдди и Скай, заставляет меня сиять и не хотеть останавливаться. Он даже выглядеть стал иначе. Раньше он держался так, будто пытался занимать как можно меньше места. Сейчас он расслаблен. А поскольку его отец слишком занят тем, что заливает глаза после пожизненного бана AML, у него нет времени, как у сержанта, контролировать каждую калорию Сайласа. И разница уже видна. Сайлас крепко сбит. У него мощный костяк. Он плотный. В нем всегда чувствовалась солидность, он никогда не выглядел сухопарым, не говоря уже о худобе. Просто у него была сумасшедшая рельефность. Те самые восемь процентов жира, за которые многие готовы убить, с четко очерченными косыми мышцами и этой сексуальной «V-линией» внизу живота, от которой девчонки в восторге. Я и сам не обделен рельефом, но я дико завидовал, пока не понял, что он не ел углеводов класса с восьмого. Как только я заставил его завязать с дурацкой «высокоэффективной» диетой отца, он начал приходить в норму и выглядеть чертовски здоровым. Да, мышцы стали чуть менее рельефными, но так даже лучше. Изгибы тела теперь кажутся упругими и теплыми, а не холодными и жесткими, как у статуи. Он светится жизнью. И хотя на улице зима, его обычно бледная кожа чуть потемнела, потому что он стал выходить на улицу ради вещей, не требующих полной экипировки. Прямо сейчас он склонился над байком в перепачканном комбинезоне с выражением глубочайшей концентрации на лице. Рукава закатаны, обнажая мощные предплечья, которые теперь покрыты россыпью веснушек от лишнего солнца и выгоревшими на свету волосками. Несмотря на холод, он покрыт тонкой пленкой пота. Я смотрю, как дергается его кадык, когда он сглатывает, не прерывая работы. Его кожа будто мерцает в свете ламп, пока мышцы сокращаются и двигаются. Он выглядит как какой-то горячий механик с разворота календаря. Я обычно не из тех, кто западает на внешность других парней, так что не знаю, почему я так зациклился. Я просто не могу прийти в себя от того, какую разницу дали несколько недель нормальной еды и дистанция от отца. Он, блин, сияет. Если бы я сфоткал его сейчас и он завел бы профиль в Тиндере, его телефон бы взорвался к чертям. От этой мысли мой желудок неприятно скручивает завистью, что мне тоже несвойственно. Не знаю, что творится у меня в голове. — У меня масло на лице или что? — голос Сайласа вырывает меня из ступора. Я осознаю, что понятия не имею, как долго пялился на него, дрейфуя в своих навязчивых мыслях и не сделав ни черта со своим байком. — Нет, прости. В смысле, да. Есть немного. Но я не поэтому пялился. — Отлично, Уотерс, прозвучало «очень» убедительно. Сайлас щурится и проводит по щеке большой, такой же грязной рукой, но делает только хуже. — Так лучше? — Ни капельки. Выдавив улыбку, я пытаюсь вытолкнуть странную, мимолетную ревность из мозга. Я почти никогда не мучу с местными цыпочками. Пусть забирает их всех. Черт, немного физической близости пошло бы ему на пользу. Я был бы хреновым другом, если бы не поощрял его, если он сам этого хочет. — Ты выглядишь так, будто только что вышел со съемок календаря «Сексуальный механик». Клянусь, тебе, должно быть, приходилось отбиваться от девок на пит-лейне палкой последние пару лет. Сайлас краснеет. От этого веснушки на его лице становятся еще темнее, багрянец разливается по щекам, прежде чем он снова утыкается в байк. Это выглядит так чертовски невинно, что мне хочется завернуть его в пупырчатую пленку и спрятать от всего мира навсегда. Несмотря на это, тон разговора сворачивает в сторону пошлых раздевалочных стереотипов. Это не в моем вкусе. Чувствую себя паршиво, но язык продолжает нести чушь, пока в животе всё еще ворочается неуверенность. — Почему я никогда не видел тебя в инсте с девушкой? Слишком занят, чтобы остепениться? Сайлас откашливается, всё еще не глядя на меня. Я заставил его чувствовать себя неловко, и теперь ощущаю себя мудаком. Потому что я и есть мудак. Хотя в этот конкретный раз я не хотел им быть. Между нами повисает тишина, прерываемая лишь скрежетом металла о металл — он продолжает откручивать сливной болт на радиаторе. Я ненавижу тишину. В ней мой мозг начинает пожирать сам себя. Но я уже наговорил достаточно глупостей для одного вечера, так что стараюсь держать себя в руках. Наконец Сайлас заговаривает. Он по-прежнему не смотрит на меня. — Есть старая армейская шутка: «Если бы армия хотела, чтобы у тебя была жена, тебе бы её выдали». Я чувствую что-то похожее по отношению к отцу. Если бы девушка была важна для моей карьеры, он бы договорился, чтобы она у меня была. Но он этого не сделал, а сам я был слишком занят, чтобы искать её, так что это не казалось чем-то, из-за чего стоило спорить. «А как же то, чего хотел ты сам?» Эта мысль проносится в голове, но я её не озвучиваю. Он и так знает, как я отношусь к диктаторским замашкам его отца. Не нужно пережевывать это снова. — Когда отец захочет, чтобы я женился или типа того, он скажет. Я могу подождать. Я стараюсь, чтобы у меня глаза из орбит не вылезли. Это говорит старый Сайлас, а не моя новая, независимая версия. — Чушь собачья, мужик. Твой отец больше ни черта не контролирует. Ты можешь делать всё, что хочешь. Не жди от него отмашки на личную жизнь. Он, блин, не самый лучший пример для подражания в этой области. Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Если бы я мог поймать их в воздухе и запихать обратно в свой большой поганый рот, я бы это сделал. Я бы их проглотил. Но я ляпнул эту тупую, бестактную вещь, и теперь мне приходится смотреть, как он вздрагивает от этого косвенного напоминания о бурной личной жизни его папаши. Я знаю, что у Трэвиса была определенная репутация до того, как он женился. Я до сих пор не знаю, что случилось с матерью Сайласа. Я как-то спрашивал свою маму, и всё, что она знает — это то, что жена Трэвиса умерла, когда Сайлас был маленьким. Но она сама провела мои школьные годы, познавая все тонкости домашнего насилия, так что ей было не до городских сплетен. А от Сайласа я знаю только то, что эта боль, кажется, сидит в нем глубже любой другой. Я выдыхаю, чувствуя, как сдуваюсь, признавая собственную тупость. — Сайлас, мне так… — А как же ты? — Он перебивает меня прежде, чем я успеваю извиниться. — «Как же я» — в каком смысле? — Ты тоже не особо тусуешься с девчонками, если не считать Уиш. Что мешает тебе встречаться с кем-то? Сайлас поворачивается и впервые за этот разговор смотрит мне прямо в глаза. Его карие глаза теплые, как всегда, но выражение лица настороженное. Мне всё еще паршиво за то, что я затронул тему его матери. Я ненавижу говорить о таких вещах, но честность — это меньшее, что я ему должен. Выдохнув, я окончательно опускаюсь на холодный бетон, бросая притворство, будто я еще что-то делаю с байком. Шестигранник, которым я просто вертел в руках, зажат в пальцах, я кручу его, чтобы хоть чем-то занять руки. — Ну, я не то чтобы против свиданий. Скорее дело в детях. Девчонки здесь в основном традиционных взглядов. Они хотят когда-нибудь выйти замуж и родить детей. Это нормально, но я сам воспитываю детей с тех пор, как сам был ребенком. Я даже думать не могу о создании новой семьи, когда старая во мне нуждается. Знаю, звучит самовлюбленно, типа все девчонки спят и видят, как бы меня захомутать, я не это имел в виду. Просто не хочу никого обнадеживать, понимаешь? Раньше я часто мутил по-быстрому, без обязательств, но глядя, как мои кузины беременеют одна за другой, я начал воспринимать это как постоянную угрозу. В какой-то момент секс перестал приносить радость. И в чем тогда смысл? Но это нормально. У меня вся жизнь впереди для этой херни. А пока что я состою в серьезных отношениях со своей левой рукой, и мы очень счастливы вместе, спасибо. Мы подумываем составить список подарков к свадьбе, так что если захочешь что-то подарить… лубриканты нынче недешевы. Я поднимаю руку, о которой идет речь, шевелю пальцами и одновременно играю бровями. Сайлас действительно смеется над этим, что заставляет рассмеяться и меня. Слава богу, напряжение уходит. Он тоже перестал работать и уселся на пол напротив меня. Мы сидим и лыбимся друг другу как пара идиотов. Качнув головой, Сайлас смотрит на свои руки и разминает пальцы. — Да уж, могу только посочувствовать. В смысле, я правша, но суть та же. Он нерешительно поднимает правую руку, показывая её мне, и я снова хохочу. Когда смех затихает, я смотрю на него, чувствуя слишком сильный порыв, чтобы промолчать. — Твой отец никогда не должен был так тебя контролировать, но сейчас он точно над тобой не властен. Ты можешь делать всё, что захочешь. Я всё еще считаю, что тебе нужно съехать, как только появятся деньги. Ты, блин, взрослый человек. Если хочешь встречаться — встречайся. На его лице всё еще застыло выражение «ошибка доступа», но я не знаю, как сказать еще прямее. — Так ты… хочешь с кем-то встречаться?