Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Я не знаю, почему этот вопрос кажется самым сложным из всех, что мне когда-либо задавали. По идее, всё должно быть просто, верно? Все хотят ходить на свидания. Единственная причина, по которой я этого не делал раньше — это не стоило той мороки: сначала воевать с отцом за свободное время, а потом воевать с собственной неловкостью, чтобы понравиться какой-нибудь девушке. Особенно той, что не была «фанаткой из пит-стопа». Не то чтобы с ними было что-то не так, но в моей жизни уже есть один человек, который ценит меня только за мои навыки на треке. Кейд всё еще пялится на меня, ожидая ответа на простейший вопрос, а я «завис», как старый комп, тупо сжимая в руке динамометрический ключ. Честно говоря, отсутствие личной жизни никогда не беспокоило меня так сильно, как следовало бы. Отец загружал меня работой по горло, а мое либидо никогда не зашкаливало. Временами подрочить было вполне достаточно, чтобы не лезть на стену. По крайней мере, так было раньше. Но в последнее время всё изменилось. Всё в моей жизни поменялось так резко, что я чувствую, как под ногами сдвигаются тектонические плиты. Как бы тихо и неподвижно я ни стоял, все части моего «я» затягивает в этот водоворот, и неважно, хорошо это или плохо. И неважно, хочу я этого или нет. Я понятия не имею, хорошо ли то, что я теперь постоянно в возбужденном состоянии. Но это раздражает. Если большинство людей чувствуют себя так всё время, то я ума не приложу, как Кейд умудрился сознательно отказаться от случайных связей. Не то чтобы ему было трудно привлечь внимание девушек. Он всегда был популярен в школе, а с тех пор стал только привлекательнее. Резкие черты его лица отлично сочетаются с пухлыми губами, а волосы вьются ровно настолько, чтобы всегда выглядеть художественно растрепанными. Будто он только что вылез из постели и в глаза не видел расчески. Это бесит, и аккуратная, упорядоченная часть моей натуры вечно чешется от желания запустить в них пальцы и пригладить. А эти татуировки. Черт. Мне никогда не было дела до тату, но в том, как эти замысловатые черные узоры обтекают каждый изгиб его мышц, есть что-то захватывающее. Теперь я понимаю, почему их считают искусством. Девчонки, должно быть, сходят с ума, мечтая проследить пальцами каждый дюйм, изучить все детали там, где его мышцы превращены в подобие машины. Как узоры спускаются по спине и расходятся по широчайшим мышцам, словно крылья, будто приглашая за них ухватиться. Жар покалывает шею и пах, и когда джинсы начинают давить, я осознаю, что даже мысль о гипотетических анонимных связях Кейда меня заводит. Если за высокое либидо приходится платить постоянным унижением — я пас. Я не могу сдержать краску, заливающую лицо, и это просто отстойно. Из-за этого смущения мой ответ на вопрос Кейда звучит еще более невнятно. — Я не знаю, чувак. Даже не знаю, с чего начать. Я никогда… у меня никогда не было… Я тру затылок, избегая взгляда Кейда и пытаясь заставить лицо вернуть нормальный цвет. Я смотрю в пол, но всё равно чувствую, как Кейд наблюдает за мной, пытаясь выудить подтекст из моего бормотания. Я не могу решить: то ли я хочу, чтобы он сам всё понял (чтобы мне не пришлось произносить это вслух и мы покончили с этим унизительным разговором), то ли хочу, чтобы он остался в неведении и мы просто закрыли тему навсегда. Конечно, Кейд — как собака с костью, если ему в голову втемяшится идея. Тот факт, что мы дружим — прямое тому доказательство. — У тебя никогда не было свиданий? Сайлас, это не проблема. Я могу помочь, если ты хочешь. Он говорит это так искренне, что мое сердце немного щемит. Глубоко вздохнув, я решаю, что с таким же успехом могу просто сказать ему всё. Не то чтобы он и так не знал, что я странный. — У меня вообще ничего не было. — Оу. — Глаза Кейда становятся комично огромными. — Оу. Ты девственник? Это невыносимо. Простонав, я прячу лицо между коленями, чтобы больше не видеть его ошарашенного взгляда. — Совсем «ничего», Кейд. Ни свиданий, ни секса. Я целовался… ну, может, с двумя девчонками за всю жизнь. Ты хоть раз видел меня на вечеринках в школе? А после того, как отец заставил меня бросить учебу и уехать с ним в туры, лучше не стало. Немногие девушки горят желанием идти в паршивый мотель, где в той же комнате спит и храпит твой пьяный папаша. Мой голос звучит глухо, потому что я буквально свернулся в клубок, но даже не видя Кейда, я чувствую, как он придвигается ближе. Я всегда чувствую, где он находится. Будто его присутствие слишком масштабно, чтобы мое тело могло его игнорировать. Сильные руки обхватывают мои плечи, а затем Кейд прижимается лбом к моему затылку — единственному месту, до которого смог дотянуться. Его грудь прижата к моей спине, теплая и надежная, и я окружен знакомым запахом Кейда: древесный дым и хвоя. Это не должно быть так уютно, но это так. Напряжение покидает мое тело, и к этому ощущению я бы очень хотел привыкнуть. Кейд как щенок: вечно полон энергии и вечно лезет в твое личное пространство. Было странно переходить от режима «никого не касаться» к его постоянным тактильным атакам. Он очень тактильный человек. Хватает за руку, хлопает по плечу, обнимает, дает пять, тянет за рукав, как карапуз, тычет пальцем в лицо, когда ему скучно — тоже как гиперактивный карапуз. Неважно. Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому после жизни, где максимумом было случайное рукопожатие, но сейчас я готов на всё это. В конце концов, это же Кейд. Я забираю всё, что дают. — Прости. Я не хотел тебя смущать. Я бесчувственный козел. Он всё еще обнимает меня, так что слова звучат приглушенно мне в затылок. Я чувствую, как его губы касаются моей кожи, и хотя его дыхание теплое, по телу бегут мурашки. Высунув лицо из своего «укрытия», я поворачиваюсь к нему, сложив руки на коленях и положив на них голову, всё еще оставаясь в сгорбленной позе. Кейд немного отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом, но рук не убирает. Он сидит, вытянув свои длинные ноги по обе стороны от меня, и мне приходится подавлять дикое желание развернуться, зарыться лицом ему в грудь и никогда больше не выходить наружу. Ничто и никогда не казалось мне таким прочным и безопасным, как руки этого парня, которого я едва знаю, но я не собираюсь задавать лишних вопросов. Это чертов дар небес. — Да нет, это ты прости. Я просто развожу мелодраму. Это неловко, но не конец света. Кейд хмурится. — Ты самый немелодраматичный человек из всех, кого я знаю. Тебе, блин, разрешено иметь чувства. Я просто… — Всё в порядке. — Я перебиваю его, потому что чувствую, как он заводится на очередную тираду, а у меня сейчас нет на это сил. Он всё еще выглядит обеспокоенным, так что я пытаюсь подкрепить свои слова улыбкой. — Ладно, — ворчит он. Это значит, что лекция о честности и чувствах просто отложена на потом. На пару секунд Кейд сжимает меня так крепко, что я не могу вдохнуть, затем громко чмокает меня в макушку, взъерошивает мне волосы (терпеть этого не могу) и встает, протягивая руку, чтобы помочь подняться и мне. Без его объятий мое тело кажется слишком легким. Будто я могу улететь. Но сказать такое — значит признаться в сумасшествии, так что я молчу. — Ты не обязан делать то, чего не хочешь. Никогда. Давай в пятницу сходим куда-нибудь выпить, просто присмотримся, если хочешь узнать, что ты упускал. Жизнь и так дерьмовая штука. Надо ловить моменты, от которых хорошо. Его улыбка заразительна, и у меня не хватает духу уличить его в лицемерии. К тому же, может, я и правда что-то упускаю. — Ладно, Кейд. Он всё еще держит меня за руку, помогая встать, затем хлопает другой рукой по плечу, и на мгновение наши взгляды встречаются. Он проводит языком по губам, увлажняя их, и я ловлю себя на том, что без всякой причины пялюсь на его язык. Где-то глубоко в моем рептильном мозгу звенит тревожный колокольчик. Но я не понимаю, о чем он предупреждает, и уверен — не пойму, пока не станет слишком поздно.

***

Наверное, сегодня я провел больше времени, обсуждая секс с другим человеком, чем за всю свою жизнь. Этим я и оправдываю то, что сейчас я невыносимо возбужден. Я не могу уснуть. Я ворочаюсь с боку на бок, заставляя этот чертов стояк исчезнуть, но он упрям. Не знаю, почему я просто не кончил, прежде чем ложиться, но почему-то это казалось признанием поражения. Нет ни одной причины, по которой пятнадцатиминутный разговор с лучшим другом о том, что я, блин, девственник, должен делать меня таким похотливым. Ни. Одной. Это так чертовски сбивает с толку. Ударив подушку и перевернувшись в миллионный раз, я вскрикиваю, когда мой напряженный, сверхчувствительный член утыкается в матрас. Больно. Я сдаюсь. Уткнувшись лицом в подушку, я двигаю бедрами, проезжая стволом по матрасу. Невозможно сдержать стон от облегчения, которое меня накрывает. Каждая клеточка тела будто под напряжением. Все мышцы напряжены, пока я продолжаю двигаться — медленно и грязно. Я чувствую себя отчаявшимся, озабоченным подростком. Даже сильнее, чем когда я реально им был. Я знаю, что взрослые не должны так дрочить. Обычно, если мне надо разрядиться, я делаю это в душе, чтобы не возиться с уборкой. Быстро и по делу. У меня никогда не было желания растягивать процесс или выдумывать сложные фантазии. Но сейчас это медленное нарастание давления и предвкушения кажется почти лучше, чем если бы я просто взял и довел себя рукой, хотя мой член буквально молит об этом. В тишине и темноте своей комнаты я задаюсь вопросом: а как дрочит Кейд? Быстро и эффективно? Вряд ли. Этот парень даже бутерброд не может сделать, чтобы не отвлечься на что-то. Плюс, он слишком любит получать удовольствие от мелочей. «Лови моменты, от которых хорошо». Я представляю его в своей комнате, когда все остальные уже спят. Как он не торопится, дразнит себя, растягивает удовольствие. Готов поспорить, он ласкает себя медленно, пока его член не становится темно-бордовым, а чувство, что он вот-вот взорвется, не станет невыносимым. Простонав, я кусаю подушку и снова трусь набухшим членом о простыни, но этого уже мало. Мне нужна рука. Опустив руку вниз, я отодвигаю резинку боксеров и стягиваю их, пока мой член не оказывается на свободе, обхватываю его и делаю длинное, медленное движение. Бьюсь об заклад, Кейд был бы расслаблен в такие моменты, потому что он, блин, всегда расслаблен. Он бы развалился на спине — груда мышц, покрытая татуировками, которые играют и напрягаются при каждом движении руки. Я вижу, как он разводит ноги шире, входя в ритм. Может, ему нравится оттягивать яйца. А может, ему нравится что-то другое. Я слышал, что парням нравится стимуляция простаты во время мастурбации, и если кто и достаточно уверен в своей мужественности, чтобы засунуть палец себе в задницу ради оргазма, так это Кейд. Наверное, трудно дотянуться так далеко. Я представляю, как он подтягивает бедро, заносит руку назад и раскрывается. Один палец? Два? Как глубоко ему пришлось бы войти в себя, чтобы найти то удовольствие, которое он ищет? Как только эта мысль приходит мне в голову, я больше не могу ни о чем думать. Я перестаю двигать рукой по стволу, вместо этого сжимаю кулак кольцом, в которое начинаю входить. Он скользкий от предэякулята, и если я достаточно сильно уткусь лицом в подушку и закрою глаза, я могу притвориться, что трахаю реального человека, а не просто избиваю матрас своим телом в полном одиночестве. Интересно, трудно ли Кейду молчать, когда он трахает себя пальцами? Он шумный во всем, что делает. Значит, и в сексе он должен быть шумным. Я представляю, как он растягивает себя, входя пальцами одной руки, пока другая ласкает член. Как он кусает губы, как краска заливает лицо и грудь от попыток не стонать и не скулить, пока он извивается от наслаждения. Он шумный во всем остальном. Если бы ему не нужно было молчать, как бы громко он кричал, когда кончает? — Черт. — Я почти захлебываюсь этим словом, когда яйца внезапно подтягиваются и горячая сперма выплескивается в кулак. Я всё еще толкаюсь бедрами, пока член пульсирует, и оргазм кажется бесконечным, пока мышцы не начинают дрожать, а подушка едва не душит меня. Перевернувшись, я валюсь на спину подальше от мокрого пятна, пытаясь отдышаться. Мелкая дрожь послевкусия всё еще заставляет мой обмякший член подергиваться, а бедро испачкано спермой. Это было странно. Я не знаю точно, что это сейчас было, но чувствую: почва под моими ногами еще не закончила свой сдвиг.