Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Я надеюсь, что приехал не слишком рано. Уверен, после вчерашнего у Кейда жуткое похмелье и он захочет отоспаться, но я все утро мерил шагами дом, пока мой отец (тоже с похмелья) не прикрикнул на меня, чтобы я свалил, пока он не примотал меня скотчем к креслу. Я не мог больше ждать. Холодный воздух обволакивает меня, стоит выйти из грузовика, и я сильнее запахиваюсь в свою куртку Carhartt. Теперь это действительно похоже на зиму. Свет жидкий, с синеватым оттенком, земля под ногами твердая, промерзшая, а старая ржавая фермерская техника, брошенная вокруг трейлера, покрыта почти дюймовым слоем снега. Здесь было бы даже умиротворенно, если бы не что-то склизкое и тяжелое, что ворочается у меня в груди, утягивая вниз. Между мной и Кейдом всё не так. Сначала я думал, что моя собственническая тяга к нему вызвана тем, что он мой единственный друг. Или это какой-то жалкий «синдром побитой собаки» — предложи мне семью, и я буду бегать за тобой с влюбленными глазами до конца жизни. Образ Кейда был неразрывно связан со всем, что менялось в моей жизни: дистанция от отца, настоящая жизнь, время с настоящей семьей, какой бы чокнутой она ни была. Логично, что я воспринимал всё это так остро. Но после того, как мой мозг «прокатил» меня во время недавней мастурбации, я понял: мои странные чувства касаются именно Кейда. Лично его. Для человека, который никогда особо не интересовался сексом, всё мое тело вспыхнуло, как рождественская елка, когда я представил, как он ласкает себя. Я не эксперт, но уверен — это выходит за рамки просто «хороших бро». Вчерашний вечер только подтвердил, что мне пора набраться смелости и поговорить с ним. Кэссиди была замечательной. Я зашел в тот бар на грани панической атаки, но как только заговорил с ней, стало легче. Она была милой и веселой, она не превращала беседу в непреодолимое препятствие, как большинство людей. Мне должно было хотеться говорить с ней всю ночь. Но единственным человеком, с которым я хотел быть, был Кейд. Я убеждал себя, что слежу за ним краем глаза, потому что он был не в духе и я волновался. Потом — потому что видел, что он прилично набрался. Но правда в том, что я бы всё равно не сводил с него глаз. Даже зная, что он в безопасности и Уиш везет его домой, я продолжал думать о нем. Кэссиди хотела, чтобы я поцеловал ее в машине, но было неважно, что она красивая и добрая. Сама мысль об этом не вызывала у меня ничего, кроме холода. Я не знаю, что всё это значит. Не знаю, если бы это Кейд попытался поцеловать меня в кабине моего грузовика, захотел бы я этого больше, чем с Кэссиди. Может, я вообще ни с кем не хочу мутить, а та фантазия была просто «замыканием контактов». Отогнав эти мысли, я заезжаю на пятачок примятой травы перед трейлером, заменяющий подъездную дорожку, паркуюсь и выпрыгиваю из кабины. Пикап и байк Кейда на месте, так что он дома. И побитый внедорожник его матери стоит под старым навесом, как обычно. Но тут же стоит машина, которую я не узнаю, и она не занесена снегом, как остальные. «Супра», которая, вероятно, была красоткой в девяностых, но сейчас настолько изъедена ржавчиной, что я удивлен, как она вообще доехала по длинной каменистой дороге. Это единственное, что я успеваю подумать, прежде чем слышу шум из дома. Сначала это похоже на невнятные крики. Кейд говорил, что они с матерью могут поорать друг на друга, но это никогда не заходит слишком далеко, так что поначалу я не сильно беспокоюсь. Затем я слышу грохот — звук чего-то бьющегося — и преодолеваю оставшиеся двадцать пять футов до дома бегом. — Где деньги?! — мужской голос, не Кейда, звучит так громко, что я слышу его еще до того, как распахиваю дверь. Снова грохот. Внутри я вижу именно то, чего ожидал, но на что надеялся не наткнуться. Крис стоит в дальнем углу кухни, за ее спиной прижались Мэдди и Скай. Поза Крис твердая, защищающая, но лицо абсолютно пустое. Она курит, и хотя кажется, что она плакала, на лице нет ни единой эмоции. Она ничего не говорит и ни на кого не смотрит. У девочек глаза красные, но они тоже не плачут, и я задаюсь вопросом: сколько раз им пришлось через это пройти, чтобы научиться так тихо себя вести? Владелец «Супры» и источник всех криков стоит посреди комнаты, и выглядит он невменяемым. Он высокий, даже выше меня и Кейда, старше и крепче — из тех, кто когда-то был по-настоящему сильным. У него темные волосы, точь-в-точь как у Кейда, если бы тот отрастил их и перестал мыться. От его лица у меня мурашки по коже. Сходство пугающее. Не думаю, что видел отца Кейда, когда мы были мелкими, но я бы без вопросов узнал в них кровных родственников. Должно быть, для Кейда это сущий ад — смотреть на эту злобную, жестокую, изуродованную версию самого себя. В этом мужике чувствуется та нервозность прожженного метамфетаминщика, к которой мы все привыкли, пока росли в этих краях. Каждое его дерганое движение и безумный взгляд вопят о том, что он сейчас под кайфом. Я понимаю, почему Кейд не любит о нем говорить. Он мечется по комнате, переворачивая всё вверх дном с животной яростью, разрывает всё, что попадается под руку, и отшвыривает в сторону, если там нет того, что он ищет. И между этим опасным мужиком и девчонками нет ничего, кроме грязной пластиковой столешницы и Кейда. Отец не замечает, как я врываюсь в трейлер, поглощенный своим маниакальным обыском. Но Кейд поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. На нем только боксеры — похоже, он еще спал, когда начался этот хаос. На ребрах уже наливается нехороший синяк, а вокруг глаза видны краснота и отек. Он выглядит напуганным и невероятно молодым. Меня накрывает ярость. Я никогда не вступал в драки, но сейчас мне требуется всё самообладание, чтобы не сорваться с катушек. Я сдерживаюсь только потому, что не хочу усугубить ситуацию, в которую вляпался. — Вали нахрен, пока я не вызвал копов, пап. — Я слышу, каких усилий Кейду стоит удерживать голос ровным. — Ты ведь всё еще на условно-досрочном в Арканзасе? Готов поспорить, запрет на пересечение границы штата — одно из условий, придурок. Все деньги, что у меня были, ушли на счета, или мать их прокурила. Ничего не осталось. — Последние слова он выплевывает так, будто ему физически больно. — А теперь. Пошел. Вон. Отсюда. Его отец замирает, и это куда страшнее, чем неистовый разгром минуту назад. Рюкзак, который он потрошил, рассыпая по полу листы с чьим-то домашним заданием, падает из его рук. Он указывает пальцем на Кейда. — Это мой дом. Я его построил. Я буду приходить сюда, когда захочу. — Его грудь тяжело вздымается, ярость сквозит в каждом движении. — Как только я приехал в город, я услышал, сколько гонок ты выиграл. Не может быть, чтобы ты всё спустил. Я тебя знаю. У тебя припрятана заначка, и она мне нужна. Это я купил тебе этот чертов байк. Любые деньги, которые ты на нем зарабатываешь — мои. Напряжение в комнате трещит, как электрический разряд, но Кейд не отступает. — Пошел ты. За байк платила бабушка, а тебе просто позволила приписать заслуги себе. Она сказала мне это много лет назад. Ты мне ни хрена не дал. Это я плачу за свет и ращу твоих детей, раз ты слишком упорот, чтобы делать это самому. Убирайся из моего дома. Он чуть задирает подбородок, и я наполняюсь гордостью, видя, как он противостоит этому куску дерьма. Несколько секунд в комнате слышны только тяжелое дыхание Кейда и приглушенные всхлипы Скай в углу. А потом его отца буквально взрывает. Он двигается быстрее, чем я ожидал, преодолевая расстояние до Кейда в два широких шага. Я вижу, как Кейд вздрагивает и сжимается, стараясь стать меньше — не знаю, инстинкт это или горький опыт. В любом случае, вид его страха сметает последние остатки моих сомнений. Его мясистая пятерня уже сомкнулась на горле Кейда, когда я врезаюсь в него. Я не играл в футбол в школе, в моем движении нет изящества. Пригнувшись, я вкладываю всю силу, что у меня есть, в плечо и впечатываю это плечо в тело мужика. Он бьется о столешницу достаточно сильно, чтобы она треснула. Кейд пытается подняться с пола, куда он упал, кашляет и хватается за горло. Сиплым голосом он кричит матери, чтобы она вела девочек в его комнату и заперла дверь. Кажется, я вышиб дух из его папаши, потому что он хватает ртом воздух, пока я стаскиваю его с разбитой стойки и волоку к входной двери. Он пытается сопротивляться, но он дезориентирован. Как только девочки скрываются в коридоре, Кейд бросается мне на помощь. Начинается свалка, все матерятся, но вдвоем нам удается вытолкать его за дверь и сбросить на снег. Кейд смотрит на него сверху вниз. Он выглядит чертовски устрашающе для человека, который побит и стоит в одних трусах. Татуировки, покрывающие его руки и грудь, кажутся броней. На секунду я задумываюсь: может, ради этого он их и делал? — Если ты еще раз здесь покажешься, я тебя убью. Холод в его голосе заставляет меня поверить, что он не шутит. Затянув меня обратно в дом, Кейд захлопывает дверь так, что содрогается стена, и проворачивает старый ржавый засов. Будто тот, кто захочет войти, не сможет вынести эту дверь вместе с петлями. Оказавшись внутри, Кейд прислоняется спиной к двери и медленно сползает на пол, с глухим стуком откинув голову назад. С улицы доносится грохот — это мужик в ярости пинает ржавый хлам во дворе. Слышны крики о том, что ему нужны его чертовы деньги. Меня колотит от адреналина, в венах словно огонь, но из Кейда вся воля к борьбе уже вытекла. Его глаза сейчас такие же пустые, какими были глаза Крис, когда я вошел. — Сядь. — Он слабо дергает меня за рукав худи. — Он выдохнется и скоро уедет. Он знает, что если вернется сюда, я реально вызову копов, и это того не стоит. Я сажусь рядом с ним, обхватив колени и прижавшись спиной к двери. — Может, тебе стоит вызвать их. Он часто так делает? Кейд фыркает. — И рискнуть попасть в поле зрения опеки, чтобы девчонки загремели в какой-нибудь приемный приют? Нет, спасибо. Мать провела половину детства в приютах. Я прекрасно знаю, что там творится. Этого не будет. Копы всё равно бесполезны. Они даже не могут заставить его уйти, потому что технически это всё еще его дом. Вздох, который он испускает, кажется, длится вечность, и его глаза закрываются, словно они внезапно стали слишком тяжелыми. Особенно громкий удар снаружи заставляет Кейда вздрогнуть, но он быстро затихает. Я чувствую себя здесь совершенно потерянным, но я бы отдал что угодно, лишь бы он не выглядел таким изможденным. Кейд вздрагивает рядом со мной, и я осознаю, что сейчас, черт возьми, зима, а он полуголый. — Чувак, ты, должно быть, замерз. Иди оденься. Он качает головой, не открывая глаз, хотя зубы у него уже постукивают. — Не раньше, чем он уедет. На всякий случай. Эта дверь его не остановит, если он по-настоящему захочет войти. Черт. Стянув худи через голову, я впихиваю ее ему в руки, но к тому времени, как он начинает одеваться, его трясет так сильно, что мне приходится помогать ему просунуть руки в рукава. Кажется, дело не только в холоде. Серые глаза смотрят на меня, пока его бьет дрожь от адреналинового отката. Он выглядит вскрытым и беззащитным, будто я могу протянуть руку и коснуться любой его части, как бы глубоко она ни была запрятана. — Я рад, что ты был здесь, Сайлас. Я растираю его предплечья ладонями под предлогом того, что хочу согреть его, но на самом деле просто надеюсь, что так он почувствует опору. — Я тоже, Кейд. Что-то с силой врезается в стену трейлера, заставляя его содрогнуться. Кейд снова вздрагивает. Мне хватает легкого усилия, чтобы потянуть его на себя. Он наклоняется и утыкается лицом мне в шею. Я поворачиваюсь так, чтобы полностью обхватить его руками, даже закидываю ногу ему на колени. Я пытаюсь окружить его каждым дюймом своего тела, будто этого достаточно, чтобы ему стало тепло, спокойно и больше не было страшно. Постепенно дрожь утихает. Но я не отпущу его, пока он сам меня не попросит.