Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Спустя вечность, которая на самом деле длилась от силы пару часов, двигатель папашиной развалюхи наконец чихнул, сплюнул и взревел. Он выкрикнул последнюю порцию ругательств, прежде чем рвануть с места, но слова слились в невнятный гул. Когда кто-то полжизни атакует тебя словами, они всегда сливаются. Ты слышишь тон, а не смысл. Мне не нужно разбирать фразы, чтобы понять, как сильно отец всё еще меня ненавидит. Он всегда давал это понять предельно ясно. Всё нормально. Я его тоже ненавижу. По идее, мне должно было стать спокойнее, когда звук его машины затих вдали, но спокойствия нет. Инстинкт «бей или беги» притупился, это да. Но то, что пришло ему на смену, было полной противоположностью умиротворения. Если бы «хрупкость» была эмоциональным состоянием, именно так я бы себя сейчас и описал. Высохший и покрытый паутиной трещин, как штукатурка на потолке. Иногда я гадаю, кто из нас протянет дольше: я или этот заброшенный трейлер. — Кейд? Голос Сайласа звучит тихо, его дыхание согревает мне лицо. Это вытягивает мои мысли из края той кроличьей норы жалости к себе, в которую я уже готов был нырнуть. Он всё еще обнимает меня. Это эгоистично, но я не хочу, чтобы он отпускал. Я взрослый человек. Я должен уметь справляться с тем дерьмом, которое происходит годами. Но прошло много времени с тех пор, как отец заваливался к нам настолько упоротым, и часть меня забыла, как страшно это бывает. Со своей паршивой, но стабильной зарплатой и девчонками, у которых всё наладилось, я привык к тому, что худшее, что здесь случается — это когда мама прикладывается к бутылке, плачет или уходит в окси-запой. Очевидно, это сделало меня слабым. И я не знаю, что бы я делал, если бы Сайласа не оказалось рядом, чтобы вытащить мою нежную задницу из этого огня. — Он уехал, Кейд. Тебе нужно одеться, пока ты не околел. Знаю, что нужно, но слабая часть меня хочет черпать в нем утешение еще хоть немного. Закрыв глаза, я на секунду прижимаю Сайласа к себе изо всех сил. Он слегка напрягается, но не сопротивляется. Уткнувшись лицом ему в шею, я вдыхаю его теплый цитрусовый запах и жадно ловлю каждую крупицу тепла, которую могу у него забрать. Затем я придаю лицу менее отчаянное выражение, отпускаю его и, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Шиплю от боли в ребрах. Синяк заживет, но болеть будет долго. Сайлас тянется ко мне, придерживая одной рукой за локоть, а другой за талию, и у меня нет воли сопротивляться этому жесту. За миллион долларов и завтрак с блинчиками я бы не вспомнил, когда в последний раз со мной так нянчились. Хочется свернуться у него под боком, как кот. У меня чертовски сильное похмелье. Я проснулся наполовину, лежал в постели с пересохшим ртом, сожалея о всех своих жизненных выборах и подавляя тошноту, когда отец ворвался в трейлер. Мое тело вскочило и начало действовать на инстинктах раньше, чем я осознал происходящее. Всё, что было после — сплошной туман из адреналина. Теперь адреналин испарился, а похмелье осталось. Руки дрожат, в животе спазмы, тело бьет озноб, хотя по коже пробегают волны липкого жара. Я вспотел, у меня кружится голова, и болит всё, к чему прикасался отец. Но Сайлас здесь. Он ведет меня в спальню, стучит и мягко говорит, пока мама не отпирает дверь. Все внутри бледные, но они держатся. Они знают правила этой игры. Мэдди и Скай бросаются ко мне так сильно, что боль в ребрах вызывает новую волну тошноты, и краем глаза я вижу, как Сайлас напоминает им быть осторожнее. Поверх их голов я притягиваю маму к нам в объятия. Она держится скованно, но не отстраняется. Я знаю, даже не глядя, что у неё сейчас тот самый отсутствующий, пустой взгляд, который появляется в такие моменты. Она далеко не идеальна. Я часто ругаю её за всё, что она делает не так, но иногда забываю, через что ей тоже пришлось пройти. — Ты как? — я спрашиваю так тихо, чтобы слышала только она. — Мне нужен перерыв. Она говорит это абсолютно ровно и безэмоционально, и это именно то, чего я боялся. Выскользнув из моих рук, мама отворачивается от нас и выходит в коридор. Девочки смотрят ей вслед, будто хотят пойти за ней, но знают, что это бессмысленно. Я справляюсь с пьяной мамой, которая лезет в драку, справляюсь с плачущей мамой, с которой надо возиться. «Функциональная мама» — зверь редкий, но вполне классный. И только с одной её версией я не знаю, что делать. Мама-зомби. Звучит забавнее, чем есть на самом деле. Это когда травмы становится слишком много и она просто отключается. До неё не достучаться: ни мне, ни девочкам, никому. У неё есть привычка исчезать на несколько дней и возвращаться, когда она «просохнет». И это всё равно лучше, чем когда она остается здесь, медленно высасывая всю радость из окружающих. Этого я боюсь больше всего, когда люди говорят мне, что я могу оставить девчонок с ней. Даже будучи в стельку пьяной, она бы никогда намеренно их не обидела. В экстренной ситуации она бы сделала всё, что в её силах. Но в таком состоянии… я видел, как она выходила за дверь и не оглядывалась, неважно, кого и что она оставляла позади. Звук входной двери эхом отдается в коридоре — значит, сегодня один из таких разов. Увидим её, когда увидим. Я сжимаю девочек в объятиях, пытаясь перекроить свое лицо во что-то менее жалкое, и когда отстраняюсь, выдавливаю фальшивую улыбку. Две такие же фальшивые улыбки сияют мне в ответ — так у нас заведено. И от этого становится еще грустнее. — Итак, леди. И Сайлас. Как насчет того, чтобы я оделся, пока вы спасаете свои вещи от Торнадо-Придурка? Из всего, что можно было сломать, почему он решил кромсать домашку своих дочерей в поисках денег? Гостиная выглядит так, будто её засыпало конфетти на тему алгебры. Лицо Мэдди мрачнеет, когда я об этом напоминаю — она впахивает в школе, и я знаю, что это её подкосит. Но я продолжаю гнуть свою линию. — А потом мы все вчетвером залезем в грузовик Сайласа и заставим его везти нас в са-а-а-амый Франклин, там есть отличный Wendy’s. Бургеры и фрости всем за мой счет. А потом заскочим в Walmart и купим всё школьное барахло, которое отец испортил. По рукам? Обе кивают, купившись на идею. Нам не обязательно ехать два часа до ближайшего Walmart, и, будем честны, «отличных» Wendy’s не существует в природе, но суть в том, чтобы убраться подальше от этого места и любых кровных родственников до конца дня. — Идеально. Теперь все посмотрите на Сайласа своим самым жалобным видом «брошенного ребенка» и скажите: «Пожалуйста, Сайлас, отвези нас во Франклин, потому что у Кейда похмелье и ему нужно поспать по дороге». — Я пристраиваюсь рядом с ними и выдаю Сайласу самую обаятельную ухмылку, на которую способно моё серое лицо. Сайлас выглядит озадаченным моей брутальной честностью, но я именно этого и добивался. Если уж тебе приходится проходить через насилие, то как минимум ты заслужил право время от времени разыгрывать карту «мой папа — агрессивный придурок». — Пожа-а-а-алуйста, Сайлас, — хором тянут девочки. Будто он мог сказать «нет». Его взгляд скользит ко мне, и в нем проскальзывает то выражение, которое я называю «почему-Кейд-такой». Оно мне даже нравится, и когда я улыбаюсь ему в ответ, это уже искренняя улыбка. — Конечно, — его голос звучит грубовато, но в нем чувствуется та самая мягкость, которая всё чаще проявляется рядом с девочками. — Идите собирайте вещи и пишите список того, что нужно купить. А вашему брату нужно в душ. Он не сядет в мой грузовик, пока воняет как винокурня. Я фыркаю. Уверен, на данный момент от меня несет только потом и страхом, но ладно. Насчет душа он прав. Девочки выскальзывают из комнаты. Они всё еще подавлены, но облако неминуемой гибели, кажется, рассеялось. Всем станет легче, когда мы оставим Поссумову Лощину на несколько миль позади и вернемся только тогда, когда старик уже свалит из города. Надеюсь. Сайлас уходит вслед за девочками помогать им с уборкой, пока я быстро принимаю душ. После него я чувствую себя чуть более человекообразным, но зато все синяки и ссадины начинают заявлять о себе в полную силу. Одевание кажется вечностью. Мой «бак» пуст, и максимум, на что меня хватает — это треники, чистое белье и мешковатая толстовка NOFX. Она на два размера больше, чем нужно, и такая выцветшая, что скорее серая, чем черная, с дырками на рукавах, которые я сам же и расковырял пальцами. Я натягиваю рукава так, чтобы они закрывали ладони — это заставляет меня снова чувствовать себя подростком, но это успокаивает. Идя ва-банк, я накидываю капюшон на мокрые волосы. Когда я наконец валюсь на кровать, я чувствую себя как воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух. От того, что я лежу на спине с закрытыми глазами, мир начинает вращаться, но мысль о том, чтобы пошевелиться, сейчас просто невыносима. Через несколько минут кто-то толкает меня в локоть. — На, выпей это. Ты выглядишь паршиво, мужик. Открыв глаза, я натыкаюсь прямо на теплый взгляд Сайласа. В зимнем утреннем свете его глаза цвета растопленной карамели. От их интенсивности мне становится не по себе. — Спасибо. — Я хмыкаю, забирая стакан и кряхтя, когда приподнимаюсь, чтобы попить. — Задним умом я понимаю, что вчера, возможно, слегка перебрал. — М-м, и что стало первой подсказкой? То, как ты чуть не рухнул, слезая с барного стула? Или то, что Уиш пришлось фактически нести тебя через парковку до машины? Если бы взгляды могли убивать, я бы уже насадил его на вертел. — Похмелья и родительской взбучки мне вполне достаточно, спасибо. Нотации сверху мне не нужны. Сайлас краснеет до корней волос на затылке и утыкается взглядом в свои ноги, переминаясь с места на место. — Прости. Выдохнув, я растираю виски, где уже начинает зарождаться жуткая головная боль. Горло всё еще ноет там, где его сжимал отец и теперь я чувствую себя козлом из-за того, что сорвался на Сайласа. Он буквально единственный человек здесь, который пытается помочь. Нет ни одной части моего тела, которая не ныла бы от боли. — Я не это имел в виду. И спасибо, что приехал так не вовремя и спас мою шкуру. Я думал, ты еще наслаждаешься своим горячим свиданием, а не лезешь с кулаками в мой кошмар. Сайлас старательно избегает моего взгляда, но мысль о его ночи с Кэссиди оставляет горький привкус у меня во рту. Мне слишком больно, чтобы добавлять к этому еще и самоанализ, так что я не настаиваю. Между нами повисает неловкое молчание, от которого я начинаю нервничать. — Садись уже, чувак, ты надо мной нависаешь. Мне хватает легкого рывка за край его футболки, чтобы он тяжело опустился на край матраса рядом со мной. Проходит еще одна пауза, прежде чем кто-то из нас заговаривает снова — на этот раз длиннее, но менее неловкая. — Это часто случается? — Ты про то, как мой папаша-отброс заваливается к нам как «специальный гость» со дна жизни и рушит всё без причины? — Сайлас мрачно кивает. — Раньше было чаще. Они с мамой то сходились, то расходились, пока он не уехал в Арканзас. Ей стало намного лучше, когда он исчез. Нам всем стало. С тех пор он появлялся всего пару раз, и всегда по одной и той же причине. Какая-то бредовая, галлюциногенная идея о том, что мы должны ему денег. Но это было давно. Я смеюсь, хотя смех звучит пусто даже для меня. Сайлас смотрит на меня с каким-то болезненным, обеспокоенным выражением. — Наверное, я почти убедил себя, что он закончил портить нам жизнь. Думал, я уже слишком старый для наивности, но я ошибся. Это унизительно. Сайлас ничего не говорит. Ему и не нужно. Если кто и понимает, каково это — когда тебя постоянно подводит близкий человек, а ты потом ненавидишь себя за то, что позволил этому случиться — так это он. Мы с ним как два сапога пара из очень паршивого набора. Вместо слов он кладет руку мне на спину, растирая её медленными кругами, и это приглушает тревогу, пульсирующую в моих венах. Мы сидим так долго. Тишина даже не беспокоит меня, как обычно. В конце концов, её нарушает Сайлас. — Как думаешь, он вернется?