Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Кейд пожимает плечами, не сводя глаз с пола. — Наверное. Я знаю Кейда уже порядочно — если не считать тех лет, что я наблюдал за ним издалека, когда мы были детьми, — и мне кажется, я изучил его довольно хорошо. Я видел его счастливым, грустным, злым. Видел, каким игривым и мягким он становится рядом с сестрами. Слышал, с каким убеждением он рассуждает о ненависти к токсичной маскулинности, но при этом замечал, что он не застрахован от инстинкта расправить плечи и понизить голос рядом с определенным типом мужчин. Трудно этого избежать, когда растешь с такими отцами, как наши. Я видел его более нежным и чутким, чем я вообще способен был осознать в ту ночь в карьере. И я видел его с разбитым сердцем, потому что, будем честны, его жизнь — не сахар. Но я никогда не видел его таким хрупким. Сейчас он кажется фарфоровым. Может, дело в том, как отчетливо проступают темные синяки на его бледном после похмелья лице, а может, в том, что он сидит совершенно неподвижно — впервые на моей памяти. В любом случае, меня это нехило пугает. Желание всё исправить поглощает меня целиком. Я хочу вернуть его в нормальное состояние сильнее, чем когда-либо хотел победить в дурацком мотокроссе. — И что будет, если он вернется? Очередное пожимание плечами. — То же самое. Это не первый раз и не последний. В конце концов он выдыхается и сваливает. Гнев и адреналин мощным потоком впрыскиваются в мои вены при этой мысли, мне приходится сжать кулаки, чтобы руки не задрожали. — А если он тронет девчонок? Кейд качает головой — это первое движение, которое он делает с твердой уверенностью. — Я не позволю. Буду меняться сменами, чтобы быть дома, когда они не в школе. В следующие выходные они, скорее всего, переночуют у тети Джаз, как бы мне ни не хотелось её стеснять. Пока не буду уверен, что он уехал из города. Я буду здесь, прослежу, чтобы они были в безопасности. — А когда он снова ударит тебя? Потому что это вопрос «когда», а не «если». Это-то я уяснил. Кейд упорно не смотрит на меня, и мой гнев грозит вырваться через край. Я не нахожу в себе сил промолчать. — Ты не можешь просто позволить этому продолжаться! Кейд вскидывает голову, его взгляд острый, как бритва. Я вижу напряжение в каждой черте его лица. — Ага, а ты не можешь вечно жить в доме своего папаши, спонсировать его пьянство и позволять ему обращаться с тобой как с эмоциональным боксерским мешком. Но ведь куда проще сказать, что ты что-то исправишь, чем реально это сделать, верно? В его словах сквозит яд, а в глазах — вызов. И он чертовски прав. Дела с отцом становятся всё хуже и хуже. Раньше я думал, что вся его строгость и безумная одержимость были вызваны заботой о моем успехе. Если он и был со мной козлом, то только потому, что победа для него значила больше, чем роль порядочного отца. Теперь моей карьере конец. Никаких тренировок, никаких трофеев, никаких оправданий. Но его отношение ко мне стало только хуже. Может, это паршивое обращение и было тем, чего он всегда хотел, а гонки просто давали ему легальный повод. Я бросил попытки это понять. — Ты прав, — говорю я. Брови Кейда взлетают до небес. Я разворачиваюсь всем телом, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Ты прав. Становится только хуже. Мы кружимся в одних и тех же токсичных схемах, и для этого больше нет ни единого оправдания. Мне пора сваливать. Кейд выглядит совершенно ошарашенным, и я его не виню. Я и сам от себя в шоке. В голову приходит идея. Глупая, но, может, это как раз то, что нам обоим нужно. — Что если я останусь здесь? Просто пока твой старик не уедет, чтобы помочь держать оборону. Знаю, места мало, но я хотя бы отдохну от собственного придурка-отца и буду спокоен, зная, что вы в безопасности… — Да! — Кейд нервно облизывает губы, сам немного удивленный своим энтузиазмом. — Да. В смысле, это отличная идея. Он выдыхает и обмякает, задевая своим плечом моё. — Мне тоже было бы спокойнее, если бы ты был здесь. — Ладно. Идеально. — Я тоже облизываю губы, внезапно занервничав без видимой причины. — Сгоняю домой, заберу вещи и вернусь через полчаса, тогда и выедем. Идет? Кейд кивает. Его взгляд не отрывался от моего лица с самого начала этого разговора. — Идет. Секунду я не двигаюсь. Кажется, что нужно сказать что-то еще. В воздухе висит какая-то тяжесть, но я не могу понять, что это. Кейд снова облизывает губы и почти незаметно наклоняется вперед, сокращая пространство между нами. Он как магнит, который притягивает и меня, пока между нами не остается всего пара дюймов наэлектризованного воздуха. Когда я смотрю ему в глаза, я вижу, как его взгляд на мгновение падает на мои губы и снова возвращается наверх. Желудок ухает вниз, как на американских горках, а в кончиках пальцев начинается покалывание. Момент замирает между нами, но никто не двигается. Никто даже не дышит. Мне нужно разорвать это напряжение, пока я не совершил какую-нибудь безумную глупость. Сосредоточься на отце. Страх перед тем, что он сейчас со мной сделает — отличный отвлекающий маневр от всего того непонятного дерьма, что только что произошло. Я хватаюсь за эту мысль и не отпускаю. Откинувшись назад, я поднимаюсь с матраса Кейда и иду к двери. — Сайлас? — Да? — Спасибо. Теперь моя очередь пожимать плечами. — Эй, это же ты проделал всю работу и заставил нас подружиться. Друзья ведь для этого и нужны, верно? Странное выражение мелькает на его лице, но исчезает раньше, чем я успеваю его разгадать. — Верно.

***

Вся поездка до дома проходит как в тумане. Я действую на мышечной памяти, сосредоточившись на внутреннем диалоге, накручивая себя перед предстоящим столкновением. В голове крутятся все те слова, которые я раньше не смел даже подумать, не то что сказать вслух. Я взрослый человек. Ты не можешь меня контролировать. Моей карьере конец, нам обоим пора двигаться дальше. Я тебе ничего не должен. Ты не можешь вечно наказывать меня за то, что сделала мама. Слова вращаются в голове, как ножи роторного культиватора, но вместо того, чтобы придать сил, они с каждым оборотом будто отсекают по кусочку от моей уверенности. Есть причина, по которой я не позволяю себе думать об этом. Чем дольше я зацикливаюсь, тем чаще в памяти всплывают образы матери, выбивая почву из-под ног. У меня мало воспоминаний, и те, что остались, наверняка окрашены тирадами отца, которые он выдавал, когда напивался и становился болтливым. Я помню, как она будила меня посреди ночи. Она была в такой панике, убежденная, что случилось что-то ужасное, но стоило ей увидеть, что со мной всё в порядке, как на неё накатывало облегчение. Она усаживала меня к себе на колени и вцеплялась мертвой хваткой. Тогда мне это казалось нормальным, ведь другого я не знал. Даже сейчас, двадцать лет спустя, мне странно проспать всю ночь и не быть разбуженным. И хотя я понимаю, что это был признак того, как сильно она была больна, я никогда не чувствовал себя более любимым, чем в те моменты. Пальцы сильнее сжимают руль, когда я поворачиваю в сторону города, всё ближе и ближе к дому. В тех воспоминаниях отца почти нет. Только мама. Кажется, в школу я тоже ходил не особо часто. Всё, что я помню — это долгое, туманное существование нас двоих в доме. Мама ненавидела яркий солнечный свет, поэтому шторы всегда были задернуты. Она спала урывками, поэтому и я спал так же, и дни не шли чередом, как сейчас. Мы словно застыли во времени. Или за его пределами, пока остальной мир продолжал свой марш в тишине. Быть центром её мира было приятно. Мне это нравилось, по крайней мере большую часть времени. Но её тревога была нашим постоянным спутником и часто боролась со мной за её внимание. Думаю, с возрастом стало хуже. Помню, как она много плакала и нервно теребила свои длинные светлые волосы, пока их клочья не разлетались по всему дому. Одно из первых воспоминаний об отце связано с тем, как он вернулся с гонки и заметил, что я перенял ту же привычку. Я начал вырывать у себя волосы, когда нервничал, копируя её. Он был в ужасе. Он долго на неё орал. А потом он налысо побрил меня, чтобы искоренить привычку. Ощущение его сильных пальцев, впивающихся в мой череп, чтобы удержать меня на месте, навсегда врезалось в память. Подъезжая к дому, я осознаю, что настолько провалился в воспоминания, что делаю это прямо сейчас. Я не заботился о стрижке с тех пор, как моя жизнь пошла под откос, а отцу явно было не до этого. Волосы всё еще короткие, но они длиннее, чем когда-либо с того дня, как он впервые их сбрил. Мои пальцы обнаружили это без всякого участия сознания, воскресив привычку, которую я считал давно похороненной. Но жжение кожи головы от того, что я тяну за пряди, ощущается… правильно. Это заземляет. Это помогает мне выкарабкаться из воспоминаний обратно в настоящее. Я подумаю о том, что это значит, как-нибудь в другой раз. Сейчас нужно зайти внутрь. Пикап отца в гараже, так что столкновения не избежать. Я взрослый человек. Ты не можешь меня контролировать. Я тебе ничего не должен. Я еду к Кейду и людям, которым я не безразличен. Это крутится в голове бесконечным циклом, пока я захожу в дом, притворяясь, что руки не дрожат. Это не моя вина, что она мертва. К тому моменту, как я дохожу до гостиной, адреналина во мне столько, что я чувствую себя мешком с разъяренными пчелами вместо грудной клетки. Я ожидаю застать его на диване за просмотром старых гонок, как обычно. Или за компьютером, изучающим очередную схему «быстрого обогащения». Если Кейд может противостоять отцу, который его бьет, я смогу противостоять человеку, который атакует лишь словами. Всё будет хорошо. Это давно должно было случиться. Но когда я нахожу отца на диване, крепко спящим рядом с пустой бутылкой виски, я не чувствую разочарования. Я чувствую облегчение. Это заставляет меня ощущать себя трусом, но это правда. Не знаю как, но у отца всегда получалось выставить всё настолько рационально — будто он настолько прав, что любые возражения кажутся безумием. Я в глубине души боялся, что, когда я приду, он не разозлится. Он просто скажет мне, что я никуда не еду, и я ему поверю. Я никогда не могу доверять собственному разуму, когда он рядом. Пользуясь этим облегчением, я проскальзываю наверх, чтобы собрать вещи. Он так и не просыпается, и всё еще храпит, когда я ухожу. Я поговорю с ним, когда вернусь. Сейчас важнее вернуться к Кейду. Я не трус. Я просто себе не доверяю.