Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

После тех выходных, что мне выпали, возвращение девчонок в школу, а меня — на работу, кажется благословенной нормальностью. Обычно экипаж скорой состоит из одного парамедика и одного сотрудника службы ЕМТ. Тристан провел годы, буквально собирая солдат по частям в зонах боевых действий (он не говорит, где именно, я спросил один раз, и ничем хорошим это не закончилось). Потом он отучился на парамедика, попрактиковался в не самой благополучной части Бостона, которая его породила, а затем бросил всю эту высокооктановую медицину катастроф, чтобы приехать в Поссумову Лощину и за гроши откачивать налоксоном торчков за мусорными баками. Потому что, по его словам: «Деревья — это мило, а опоссумы — крутые ребята». Мы дружим год, и это — весь объем биографических данных, которыми я располагаю. Он чертовски скрытный. Но этого достаточно, чтобы знать: он первый и единственный человек в округе, которого ты захочешь увидеть рядом, если случится настоящая беда. Что автоматически делает меня его шестеркой. В смысле, ЕМТ-партнером. Вот почему сейчас он с комфортом сидит и пересчитывает препараты, а я оттираю блевотину с панелей. Я занимаюсь этим полгода после четырех месяцев учебы, но вообще-то я убираю за нариками с тех пор, как научился держать губку — спасибо, мам. Так что это вполне адекватное распределение наших навыков. Но всё равно бесит. Я отвлекаюсь тем, что считаю часы до конца смены. День выдался медленным и скучным, и я готов рвать когти. В глобальном смысле я рад, что у жителей округа нет тяжелых приступов, но я не фанат сидения на месте. По крайней мере, Сайлас сегодня дома. Знание того, что он там, присматривает за девчонками и бережет их, — это такой колоссальный груз, свалившийся с моих плеч. Кажется, я и не осознавал, насколько он был тяжелым, пока не пришел Сайлас и не забрал его себе. Ощущение невероятное. И дело не только в этом. Понятие «дом» для меня всегда было сложным. Я обожаю сестер и ни за что в мире их не брошу, но иногда мне кажется, что нити любви, вины и тревоги сплелись в такой узел, который мне никогда не развязать. Каждый раз, когда я дома, я проживаю все эти эмоции одновременно. На максимальной громкости. После всего субботнего хаоса и того, как мать снова нас бросила, Сайлас просто был рядом. Он отвез нас во Франклин, и призрак папашиного насилия растаял на удивление быстро. Мы были обычными людьми: ели жирные бургеры и покупали дешевую школьную канцелярию. Это ощущалось как нормальная семейная хрень. Даже когда мама объявилась через два дня — в хлам убитая, таща за собой шлейф страданий перед тем, как снова исчезнуть — сохранять спокойствие было легче, потому что Сайлас был там. Он всегда прикрывает мне спину. Ощущение, будто мы — команда. Всю жизнь моей «командой» были я, снова я и еще раз я, и должен сказать: этот новый формат чертовски крут. И Сайлас чертовски крут. Видеть из первого ряда, как он выбирается из своей раковины и учится быть счастливым? Это просто вишенка на торте. Клянусь, с каждым днем, проведенным вдали от отца, его улыбка становится всё более беззаботной. Никто не смог бы наблюдать за этим, не чувствуя, что видит маленькое чудо. Наверное, я улыбаюсь сам себе как дурак, пока оттираю эту грязь. Только когда Тристан подает голос, я выныриваю из своих мыслей. — В общем, в субботу вечером меня вызвали на драку в баре. Обрабатывал порезы и ссадины одному очень агрессивному типу, который выглядит как твоя постаревшая и обдолбанная версия и носит ту же фамилию. Хочешь о чем-нибудь поговорить? Я морщусь. Я стараюсь держать «катастрофическую» часть своей жизни подальше от работы, где я притворяюсь кем-то вроде вменяемого человека. Но городок маленький, и Тристан живет здесь достаточно долго. Я никого не обманываю. — Да, он любит эффектно войти, когда возвращается в город, — отвечаю я со вздохом. Тристан сохраняет нарочито нейтральное выражение лица. — Он заходил к матери? Вижу, у тебя свежий фингал, а сезон мотокросса вроде еще не начался. — Всё нормально. Сайлас был там. Он помог мне вышвырнуть старика за дверь. Всё под контролем. — Легкая улыбка трогает мои губы при воспоминании о шоке на лице отца, когда Сайлас впечатал его в столешницу, как заправский лайнбекер. Если бы я мог тогда дышать, я бы, черт возьми, зааплодировал. — А-а. Сайлас. — Тристан сверлит меня взглядом. — Тот самый Сайлас. Повисает пауза, и я не могу понять, к чему Тристан ведет. Спокойные зеленые глаза изучают меня дюйм за дюймом — точно так же, как он оценивает место происшествия по прибытии, и это заставляет меня нервничать. — Что? — Я ничего не говорил. Тристан мне друг, но иногда он пугает. Я видел его в моменты, когда он терял контроль, и за его глазами скрывается настоящая тьма. У меня такое чувство, что его потенциал к насилию куда обширнее, чем он хочет показывать. Это нормально. Каждый заслуживает шанса начать с чистого листа. Я не лезу в душу и вполне доволен тем, что не злю его и не узнаю, что бывает, когда его самообладание дает сбой. Но сегодня мое терпение на пределе. Сайлас — единственное хорошее, что случилось со мной за долгое время. Если у Тристана есть какая-то гадость на его счет, пусть выкладывает сейчас. — Да, но ты и не «ничего не говорил». У тебя такой вид, будто ты сейчас скажешь, что умираешь. Или попросишь помочь закопать труп. С тобой никогда не знаешь наверняка. Я слишком устал и избит для этой хрени. Всё, что хочешь сказать — выкладывай. Если он и удивлен моей резкости, лицо его этого не выдает. — Ты проводишь с ним много времени, вот и всё. — Ревнуешь, Тристан? Ты всё еще мой «рабочий муж», не волнуйся, детка. Наши отношения высечены в камне. — Я пытаюсь отшутиться, изо всех сил стараясь скрыть, как сильно меня напрягает этот разговор. — Ты понимаешь, о чем я. Он возвращается в город, и сначала ты в ярости на него по какой-то странной, выдуманной причине… — Она не была выдуманной… — Я не закончил. А при следующей нашей встрече вы друзья. И не просто друзья, а прямо «инста-лучшие подружки». Я невольно фыркаю. Тристан — симпатичный мужик, но он еще и крупный, очень суровый на вид парень. Как если бы Лиам Хемсворт реально прошел войну, а потом ему пару раз сломали нос. Я свято верю, что нет правильного или неправильного способа «быть мужчиной», но всё равно сюрреалистично слышать от него фразу «инста-лучшие подружки». — И с тех пор он в каждой твоей истории. «Мы с Сайласом возили девчонок за покупками». «Сайлас никогда не играл в видеоигры, так что я его учу». «Мне нужно закончить смену пораньше, чтобы помочь Сайласу выбрать машину». Я рад, что у тебя появился друг, но всё это выглядит как-то… созависимо, тебе не кажется? Я замираю, обдумывая эту мысль. Так ли это? Может, со стороны это так и выглядит, но с моей точки зрения — это просто Сайлас. Почему бы мне не хотеть проводить с ним больше времени? Он потрясающий. Эта мысль заставляет меня усмехнуться про себя. — Ты не понимаешь, потому что не знаешь его, — объясняю я. — От него невозможно устать. На Сайласа всем было наплевать с тех пор, как умерла его мать, если не дольше. Он всю жизнь провел в черной дыре без капли сочувствия и умудрился выйти из этого милым, веселым и щедрым парнем. Теперь он впервые учится радоваться жизни, и мне выпала честь его этому учить. Кто бы не захотел быть частью этого? И если я заваливаю его вниманием, то что с того? Он, черт возьми, это заслужил. Он заслуживает всего, что я могу предложить, так что я не собираюсь сдерживаться из-за каких-то там условных правил общества о том, что мужчины должны быть независимыми. К черту это, и к черту тебя за такие намеки. Когда я поднимаю глаза, то вижу, что Тристан совсем перестал считать таблетки и смотрит на меня, высоко подняв брови. Он смотрит так долго, что мне кажется, я сейчас взорвусь, но прежде чем это случается, он заговаривает: — Кейд, у вас что-то есть? Я каменею. — Что? Он вскидывает руки в примирительном жесте, не повышая голоса. — Я не собираюсь тебя гнобить, и этот разговор останется между нами. Я знаю, что не все здесь отнеслись бы к этому так же. Это не проблема. Я просто спрашиваю: между вами что-то есть? Потому что ты говоришь о нем так, будто он, мать его, луну с неба для тебя достал. Я никогда не слышал, чтобы ты так говорил о ком-то. Даже об Уиш. Смех, который из меня вырывается, звучит слишком громко и слишком высоко. Странно. — Нет, мужик. Я типа… не латентный или вроде того. — Тристан молчит и продолжает сверлить меня взглядом, так что мой рот продолжает издавать звуки без разрешения мозга. — Моя лучшая подруга — би. У меня полно друзей из квир-тусовки. Я на тысячу процентов не гомофоб. Если бы мне нравились парни, я бы уже знал об этом, и плевать мне на тех придурков, кому бы это не понравилось. Но взрослые люди не просыпаются в один прекрасный день с изменившейся ориентацией. Если только они не выросли в какой-нибудь жуткой обстановке, которая не давала им разобраться в себе раньше. Он не прерывает мой поток слов, но в его взгляде появляется какая-то грусть. — Я бы уже знал. — Слова звучат слабо, даже когда я их произношу. Скользкое, уязвимое чувство пускает корни в груди, и мне нечем с ним бороться, кроме гнева. Я даже не пытаюсь сдержаться, и мой голос пропитывается ядом. — Мне хватает этой хрени от людей по поводу нашей дружбы с Уиш. Мне не хватало еще, чтобы ты начал это с Сайласом. Близкая платоническая дружба существует, придурок. Если у тебя такой никогда не было, может, проблема в тебе? Это злобные слова, и я уже предчувствую вину, которая накроет меня, как только гнев утихнет. Я вспоминаю тот момент в моей комнате на днях, после ухода отца. Мы с Сайласом сидели на кровати, и я чувствовал себя окутанным этим теплым, безопасным, цельным чувством, с которым никогда раньше не сталкивался. Мне хотелось… чего-то. Не знаю. Мне хотелось большего. И когда он смотрел на меня с тем напряженным выражением лица, мне казалось, что он тоже этого хотел. Но сейчас не время это анализировать. Я разберусь с этим бардаком в голове, когда не буду в разгаре спора с коллегой, который мне наполовину друг, а наполовину — человек, которого я втайне побаиваюсь. Тристан явно прошел через ту загадочную зону боевых действий не для того, чтобы заводиться от каждого грубого слова, так что мой выпад просто отскакивает от него. Он вздыхает и продолжает смотреть на меня с этим слишком понимающим выражением, в котором сквозит печаль. Когда он снова заговаривает, мне кажется, что он обращается со мной как с хрустальной вазой, и это вызывает во мне желание огрызнуться снова. — Слушай, Кейд, я знаю, что мы скорее рабочие приятели, чем настоящие друзья, так что не хочу перегибать палку. Но я знаю, что такое — быть вынужденным повзрослеть слишком рано. Тебе, наверное, так не кажется, но ты всё еще молод. Очень молод. Тебе всё еще позволительно разбираться в себе. Некоторые люди тратят на это всю жизнь. Если ты говоришь, что между тобой и Сайласом нет ничего романтического, потому что ты этого не чувствуешь — ладно. Но если ты внушаешь себе, что между вами не может ничего быть, потому что в двадцать два года «поздно» осознавать, что ты не на сто процентов натурал… то это чертовски глупо. Я начинаю ерзать. — И в любом случае, мой комментарий про созависимость остается в силе. Просто подумай об этом. В голове крутится слишком много мыслей, чтобы выцепить хоть одну, поэтому я стараюсь игнорировать этот шум и возвращаюсь к работе. — О, и Кейд? Я оборачиваюсь к нему в последний раз, всё еще раздраженный и взвинченный. — Что? — У тебя блевотина в волосах. Может, сходишь в душ, когда закончишь свой экзистенциальный кризис? — И он выдает мне самую широкую и издевательскую ухмылку, которую я когда-либо видел. Этот человек — садист. Пусть эта смена закончится как можно скорее.