Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Жить у Кейда — это странно. Сплошной хаос: то его мать уходит в запой, то девчонки вымещают свою травму, споря с Кейдом по любому поводу. В трейлере грязно, всё разваливается, и нам четверым там катастрофически тесно. Плюс над нами постоянно висит угроза того, что его папаша явится, чтобы выбить из нас дух. Собственно, поэтому я всё еще здесь. По словам кузена Кейда, Кайл Уотерс до сих пор не уехал из города. Но при этом всё это ощущается очень… по-домашнему. Мой дом больше, и еды в холодильнике там в разы больше, но он никогда не казался и вполовину таким гостеприимным. Мне нравится возвращаться туда, где мне действительно рады. И мне нравится засыпать, зная, что Кейд прямо передо мной, в целости и сохранности. Мы по-прежнему делим его кровать, потому что мне больше негде приткнуться. Втиснуться вдвоем на полуторку — та еще задача, но это лучше, чем пытаться спать в ванне. И я не могу отрицать: мне нравится, что он рядом. На случай, если я ему понадоблюсь. Правда, я ненавижу чувствовать себя обузой. Весь вечер я умудряюсь путаться под ногами: вечно оказываюсь не в том месте, пока он пытается приготовить еду или, блин, сходить в туалет. В душу закрадываются сомнения — так ли уж полезно моё присутствие? Может, я остаюсь здесь только ради собственного спокойствия, а он терпит меня из вежливости, хотя я его бешу? К тому моменту, как мы забираемся в постель, я извинился столько раз, что Кейд выглядит так, будто сейчас мне врежет. Я затыкаюсь только тогда, когда он грозится выставить меня спать на крыльцо. — Если тебе от этого станет легче, считай это платой за то, что я спас твою пьяную задницу в карьере. Я спасаю тебя, ты спасаешь меня, и каждый раз мы в итоге оказываемся зажаты в крошечной кровати. Это «круг жизни», очевидно. Так что «акуна матата» и ложись уже спать, мать твою. Я смеюсь, и он ухмыляется в ответ, хотя его глаза уже закрыты. Это немного утихомиривает сомнение, которое лежало в груди свинцовым грузом. Он поворачивается ко мне спиной. Трейлер плохо держит холод, но комната маленькая, и когда мы оба здесь, да еще и с закрытой дверью, она быстро нагревается. Это значит, что мы оба остались в одних трусах, и Кейд натянул одеяло только до пояса. В комнате темно, но света достаточно, чтобы я мог разобрать длинные, ровные линии его спины. Я уже ввел себе в привычку мысленно обводить контуры его татуировок, чтобы убаюкать себя, и мне будет этого не хватать, когда я в конце концов вернусь домой. Интересно, насколько это было бы успокаивающе — протянуть руку и коснуться их пальцами? Его кожа мягкая или я почувствую шрамы от каждой тату, если закрою глаза? Каков он на вкус, если я коснусь их губами? Каково это — обнять его, вдыхая его запах, и позволить его рукам касаться каждого дюйма моего тела, таким теплым и надежным? Заткнись. Я подавляю эту часть своего мозга со всей силы и отрываю взгляд от обнаженной спины Кейда. Нам так и не довелось поговорить после пятничного бара, и я пытаюсь отложить все эти странные «а что если» на потом — до тех пор, пока у Кейда не закончится кризис. Нет причин грузить его своим запутанным дерьмом, когда у него полно проблем поважнее. Может, это нормально. Может, это побочный эффект того драматичного способа, которым мы подружились. А может, это та самая хрень, которую мозг подкидывает во время полового созревания, и по какой-то причине мой мозг чертовски сильно опоздал на эту вечеринку. Я поговорю с ним об этом позже. И признаюсь, что не спал с Кэссиди. Обязательно. Кейд уже спит, его дыхание рядом со мной глубокое и ритмичное. Я не позволяю себе думать ни о чем другом и не позволяю себе пялиться на его татуировки. Вместо этого я слушаю звук его дыхания и напоминаю себе: он в безопасности, и это единственное, что имеет значение.

***

На четвертую ночь моего пребывания у него Кейд ворочается и никак не может уснуть. В комнате жарко от тепла наших тел, кровать тесная, но так было всегда, так что я не понимаю, что изменилось сегодня. В конце концов, когда он в миллионный раз переворачивается с раздраженным вздохом, моё терпение лопается. — Кейд, я знаю, ты не любишь сидеть на месте, но сейчас время спать. Какого черта происходит? Тишина, которую я получаю в ответ, меня удивляет. Кейд обычно болтлив. Я — угрюмый молчун. Такова наша динамика. Это заставляет меня немного заволноваться, но я жду ответа, и в конце концов он со вздохом перекатывается на спину. Он в одних боксерах, как и каждую ночь, и тонкое одеяло закрывает его до пояса. Но даже через два слоя ткани, даже в темноте, я вижу отчетливый бугор «палатки», которую он там разбил. Положив руку на пах и сжав его, Кейд делает глубокий вдох и снова вздыхает. — Прости, мужик, я просто… я целую вечность не мог разрядиться, и это уже накрывает. Я так чертовски возбужден, что просто с ума схожу. Он подтверждает свои слова, снова сжав член, и на этот раз его бедра слегка приподнимаются над матрасом, а из горла вырывается едва слышный стон. У меня не было эрекции секунду назад, но теперь она есть. С нуля до сотни. Стоит колом. Я лежу на боку лицом к нему и немного сильнее прижимаю бедра к матрасу, чтобы он не увидел, как на меня действует вид того, как он небрежно тискает свой стояк, и не понял, насколько я на самом деле запутался. — Мы могли бы просто… — продолжает он, уставившись в потолок, а не на меня. Его рука всё еще на паху, не двигается, хотя он явно этого хочет. Мышцы и сухожилия на его шее напряжены, и я вижу в полумраке, как капля пота скатывается по его яремной вене. Интересно, какова она на вкус, если я её слизну? Боже, что я творю? — Можно я просто передерну, чтобы уснуть, а мы сделаем вид, что этого не было? Это не обязательно должно быть странно. Я не могу пойти в туалет, потому что дверь там не закрывается нормально, а она прямо рядом с комнатой девчонок. Если уж мне приходится кого-то травмировать, я лучше травмирую тебя, чем младших сестер. Сорри. Ты же знаешь, как часто они врываются туда без предупреждения. Поэтому я давно завязал с этим делом в душе. Слова вылетают из него сплошным потоком, и наконец он поворачивает голову и смотрит на меня. Я знаю, что должен ответить, но мне трудно соображать из-за шума крови в ушах. Я прочищаю горло и сглатываю застрявший там ком, чтобы выиграть время. — Да, э-э, конечно. Валяй. Ничего страшного. Он с шумом выпускает воздух из легких, и я понимаю, что он, должно быть, задерживал дыхание. Наверное, это странная просьба, но он мой лучший друг. Я не могу ему ни в чем отказать. Даже если бы у меня не было этих странных, похотливых мыслей о нем. Но, черт возьми, каково же будет лежать здесь и слушать. Перевернувшись на спину, чтобы не поддаться искушению смотреть, я слышу шорох — он запускает руку в трусы и начинает ласкать себя. Он испускает длинный, дрожащий вздох, и мой член пульсирует в ответ. Минуту или две мы лежим так: бок о бок, не касаясь друг друга. Кровать мягко вибрирует от движений его руки, и всё, что я слышу — это его прерывистое дыхание и гул в своих ушах. Мой член стоит так твердо, что это почти больно. — Эй, — говорит он, заставляя меня вздрогнуть. Его голос приглушенный и низкий — таким я его никогда не слышал и готов душу продать, чтобы услышать снова. — Тебе тоже стоит. Я же вижу, что ты хочешь. Я совершаю ошибку, взглянув на него. Его рука продолжает двигаться, работая над членом, но взгляд прикован к моему. Он кивает в сторону «бугорка» на моей простыне, но я отвлечен самим его видом. В тусклом свете его лицо кажется серым, но я всё равно вижу румянец, ползущий по шее и щекам. Вижу, как напрягаются и расслабляются мышцы на его руке в такт движениям, как вздувается бицепс, и вижу, как его рот слегка приоткрыт, а нижняя губа кажется такой полной и капризной, что у меня возникает необъяснимое желание её укусить. — Сделай это. Он снова переводит взгляд на мою эрекцию, и этого достаточно, чтобы вывести меня из транса. Я снова смотрю в потолок и медленно, нерешительно запускаю руку в боксеры. Я больше не посмотрю на него, пока делаю это. Наконец обхватить пальцами свой член и слегка сжать его — это такое чертовски сильное облегчение, что я стону. Кажется, у меня стоял несколько часов, хотя прошло всего пару минут. Я сжимаю кулак и начинаю двигать рукой, и это ощущается как рай. Сначала я жалею, что нет смазки, но все те грязные звуки, слетающие с губ Кейда, бьют прямо в мой стояк, так что шероховатость ладони в итоге причиняет ровно столько дискомфорта, сколько нужно, чтобы не кончить мгновенно. Как только я присоединился, он прибавил темп. Теперь я слышу шлепки плоти о плоть, а его дыхание превращается в рваные хрипы. Он звучит так отчаянно, и это возбуждает меня сильнее, чем я считал физически возможным. Боже, прошло всего две минуты, а я уже готов взорваться. — Черт, — выдавливаю я сквозь зубы. — Черт, Кейд, я сейчас кончу. Не знаю, зачем я это сказал. Наверное, это сделало ситуацию странной, но слова сами вылетели. — Давай, — отвечает он этим своим сбивающимся голосом. И этого оказывается достаточно. Мои мышцы напрягаются, всё тело вытягивается в струну, и горячая сперма заливает мне ладонь. Я не стал вынимать член из трусов, стараясь соблюдать приличия, так что теперь они перепачканы, но мне плевать. Я слишком отвлечен затяжным чувством эйфории, затопившим тело. Оно усиливается, когда я слышу, как он кончает рядом. Он издает сдавленный звук, затем стонет, и кровать наконец замирает. Какое-то время никто из нас не говорит и не шевелится. Я полностью выжат — в каком-то смысле это и хорошо, и плохо одновременно. В конце концов Кейд протягивает мне грязную футболку, подобранную с пола. Я использую её, чтобы вытереться, насколько это возможно, но моё бельё — это всё равно сплошное неудобное месиво. Плевать. Это проблема Сайласа-из-будущего. Как и разбор всех тех мыслей, что роятся в голове. Сайлас-сейчас просто хочет уснуть в этом пост-оргазмическом тумане. — Спокойной ночи. Это единственное, что он говорит мне, прежде чем отвернуться. — Спокойной ночи, — шепчу я в потолок.

***

Это становится нашим ночным ритуалом. Кейд уверяет меня с этой своей дурацкой самоуверенной ухмылкой, что в этом нет ничего странного. — Солдаты так делают, когда спят в одних казармах на войне, понимаешь. Или парни в тюремных камерах. Это просто жизнь. Ты слишком много паришься. Оставь токсичную маскулинность своего отца за дверью, помнишь? Он кладет свою большую ладонь мне на плечо и сжимает, когда говорит это. Внутри меня всё немного тает, но это не заставляет меня меньше беспокоиться. Считал бы он, что всё в порядке, если бы знал, что я о нем думаю? Или что я представлял себе в прошлый раз, когда мастурбировал дома? Каждую ночь одно и то же. Я хотя бы купил лубрикант, что значительно улучшило наше коллективное качество жизни, хотя Кейд поржал и назвал меня «богатеньким Ричи», настаивая, что увлажняющий крем ничем не хуже. Но камон, он стоил всего шесть долларов. Если я чему и научился в ходе своего запоздалого сексуального пробуждения, так это тому, что жизнь слишком коротка, чтобы экономить на смазке. Мы лежим на спинах рядом, уставившись в потолок. Кровать дрожит, пока мы оба работаем руками, а звук его пыхтения и стонов рядом со мной заставляет кровь закипать. Я всё еще ничего не понимаю, но это факт. Теперь мы оба вытаскиваем члены как положено — я больше не намерен спать в мокром белье, раз уж там всё равно слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Я не позволял себе смотреть на его член. Ни разу. Даже из болезненного, саморазрушительного любопытства. Прошлой ночью мы оказались ближе друг к другу, чем обычно, и те два дюйма «ничейной земли» между нами внезапно исчезли. Он левша, а я правша, так что наши руки терлись друг о друга, пока мы доводили себя до конца. Я чувствовал, какая у него горячая и скользкая от пота кожа, чувствовал, как его твердые мышцы прижимаются к моим, и мой оргазм накрыл меня так внезапно, что я почувствовал сперму на руке раньше, чем осознал, что кончаю. Оргазм скрутил всё моё тело, выгнув спину дугой над кроватью, а стон, который я издал, был просто непристойным. Я почувствовал движение — Кейд повернул голову, чтобы взглянуть на меня, всего один раз, пока я кончал. Я услышал ставший уже привычным сдавленный звук и понял, что он тоже кончает. Потом, вместо того чтобы отвернуться, как обычно, Кейд остался лежать на спине рядом. Наши тела были прижаты друг к другу от плеч до тыльных сторон ладоней, и его тепло помогло мне утихомирить нервы. Мы пролежали так какое-то время, прежде чем он протянул мне салфетку. Он мой лучший друг. Он бережет меня. Я берегу его. Это просто еще одна часть нашей жизни. Никто из нас не заводил разговор о том, чем вчерашний сеанс отличался от предыдущих, и уж точно не я буду тем, кто заговорит об этом первым.