Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Сейчас полдень пятницы. Тетя Джаз забирает девчонок из школы на все выходные, и я уверен, что они в восторге. Прошла почти неделя с тех пор, как отец показал свою рожу. То, что Сайлас живет здесь, заставило всех нас чувствовать себя лучше, но я уверен, что им не помешает передышка. Не говоря уже о том, что запой, в который ушла мать после того «выступления» отца, вскрывшего все ее старые травмы, — зрелище не из приятных, когда бы она ни объявлялась. Она знает, что в таком состоянии к Джаз лучше не соваться. Технически Джаз — ее тетя, а не моя, и она единственная, кто может поставить мать на место, и ей за это ничего не будет. Сегодня всё будет хорошо. У девчонок пара дней относительной нормальности, мама перерабатывает где-то на полу в баре, а мы с Сайласом оба выходные, и весь трейлер в нашем распоряжении. Яркий, сияющий разрыв в пространственно-временном континууме. На один уикенд мы не братья, не сыновья, не кормильцы и не защитники, а просто двое парней, валяющих дурака. Это, черт возьми, волшебно. Прямо сейчас мы оба развалились на диване и играем в Call of Duty на моей древней PS4. Я был прав: у Сайласа в детстве не было возможности много играть, так что я учу его каждый раз, когда выпадает свободная минутка. Он заслуживает того, чтобы играть в приставку. Есть что-то в том, что это абсолютно, намеренно непродуктивное занятие, что делает его таким восхитительно роскошным. Мне нравится наблюдать, как он в это втягивается. Я отвлекаюсь, глядя, как он играет. Он так поглощен процессом, сосредоточен на игре не меньше, чем на гоночном треке. Мелькает кончик его розового языка — он прикусывает его от концентрации, и это отвлекает меня настолько, что меня в игре разносят в пух и прах. — Бля-я-я-я-ять, — стону я, тяжелее наваливаясь на подлокотник дивана и вытягивая ногу так, чтобы ткнуть его голой ступней в руку, как капризный ребенок. — Ты становишься слишком крут в этом. Не знаю, хочу ли я играть с тобой, если ты начнешь надирать мне задницу. Я продолжаю пихать его в руку, улыбаясь, чтобы он понимал, что я шучу. Он издает полусмешок-полувздох и отбивается от моей ноги. — Ты всегда плохо умел проигрывать. — Я предпочитаю думать об этом как о знании своего законного места в мире. Первого места. Сайлас пытается изобразить суровый вид, но в глазах пляшут искорки. Он хватает меня за ступню, чтобы я перестал его пинать, но вместо того, чтобы оттолкнуть ее на мою половину дивана, он роняет мою ногу себе на колени, опирается локтем на мою голень и снова берется за контроллер, переводя внимание на телевизор. Как будто это пустяк. И это пустяк. Кроме того, что вообще ни разу не пустяк. Заставить его улыбаться и смеяться из-за такой глупости, как видеоигра, или добиться того, чтобы его изголодавшаяся по прикосновениям натура расслабилась настолько, чтобы физически опереться на меня просто потому, что ему так хочется — это значит для меня всё. Иногда мне кажется, что я был создан специально для того, чтобы исправить всё то дерьмо, которое когда-либо случалось с Сайласом. Каждая его улыбка дает мне большее чувство выполненного долга, чем что-либо еще в жизни, а ведь моя работа — буквально спасать людей. Может, Тристан прав. Может, мы с Сайласом слишком зациклены друг на друге, и у нас проблемы с границами. Конечно, он сказал это, не зная о нашем захватывающем новом вечернем ритуале. О том самом, который странный, запутанный и такой, сука, горячий, что он ест личные границы на завтрак и выплевывает кости. Может, мне стоит поговорить об этом с Сайласом. Но я не знаю, что сказать, кроме того, что я без понятия, является ли это нормальной дружеской темой, и это меня сбивает с толку. Я боюсь, что любая версия этой фразы прозвучит для него как отказ. А это не так. Я — полная противоположность отказу. Если бы я мог выскоблить пространство внутри своих ребер и поместить его туда для сохранности, я бы это сделал. Но это очень странная мысль по отношению к другу. Так что смятение никуда не девается. Думать о наших сеансах взаимной мастурбации было плохой идеей, потому что, если я начинаю, я не могу остановиться. Видимо, я слишком долго ни с кем не перепихивался, раз забыл, каково это — слышать, как кто-то другой возбужден. Мы с Сайласом даже ничего не делаем вместе. Мы просто делим пространство. Из-за смягчающих обстоятельств. Но звук его прерывистого, тяжелого дыхания пускает огонь по моим венам. Обычно я слишком устаю и нервничаю, чтобы разряжаться чаще пары раз в неделю, особенно учитывая, как трудно выкроить немного приватности в этом доме, даже когда я не делю с кем-то спальню. Но с тех пор как это началось, мой член словно несет почетный караул. Каждую ночь мне нужно кончить. И мне нужны звуки и жар того, как он кончает рядом, по-видимому. В смысле, в этом есть логика. Я тактильный человек. Социальный человек. Моя преданность одиночным сессиям была вызвана обстоятельствами, а не предпочтениями. Дрочить в компании кажется моему странному мозгу идеальным компромиссом. Конечно, теперь, когда я позволил себе об этом подумать, я возбужден до предела. Сижу на диване со стояком посреди дня, как животное. Я удивлен, что Сайлас еще не вытер мной пол в игре, потому что кровь сейчас явно отлила от мозга, так что я перевожу взгляд на него. На Сайласе надеты поношенные серые треники, и это просто непристойно. Я серьезно. Они облегают каждый изгиб его мускулистых ног, и в них виден очень детальный контур его хозяйства. Поэтому я прекрасно вижу, что у него та же проблема, что и у меня, и он тоже вряд ли уделяет игре всё свое внимание. Моя нога лежит у него на коленях, всего в паре дюймов от его эрекции, и я не знаю, что делать. Как обычно, я плыву по течению. Мое «течение» сейчас — это лютый стояк, и именно его я виню в своем следующем решении. — Проблемка нарисовалась, жеребец? — я толкаю его эрекцию ступней, и он шипит от контакта, прежде чем защитным жестом прикрыть член рукой. Он смотрит на меня. Я надеялся, что мы сможем перевести это в шутку, но когда я вижу его лицо, он выглядит таким беззащитным и уязвимым. Это мгновенно меня отрезвляет. — Прости, я не пытаюсь вести себя странно, — говорит он. — Не знаю, почему это постоянно происходит. Я просто, блин, возбужден всё время. Чувствую себя чертовым подростком. Он бросает контроллер и проводит рукой по волосам, раздраженно выдыхая. Это пробуждает во мне каждый защитный инстинкт, даже если защищать его приходится от его собственного самоедства. — Эй, — мягко говорю я, подталкивая его бедро ногой. — Всё нормально. Мы же договорились. Мы сейчас заперты на одном пространстве, но мы справляемся, так? Ты здесь, потому что пришел мне на помощь, черт возьми. У тебя может быть столько неловких стояков, сколько захочешь. В ответ я получаю лишь полуулыбку, но он выпрямляется, и напряжение, кажется, спадает. Прикусив губу на секунду, я взвешиваю варианты. — Слушай, я ведь в точно такой же ситуации. — Я указываю на свои собственные позорно натянувшиеся штаны, и когда Сайлас опускает взгляд, он краснеет так сильно, что я почти чувствую исходящий от него жар. Я немного потираю себя через ткань, потому что этот разговор ни капли меня не остужает. К черту всё. — Дома никого нет. Это стояк, а не вампир. Нет такого правила, что дрочить можно только ночью. Делай что хочешь, мужик. Я облизываю ладонь, прежде чем засунуть руку за пояс. Как только я делаю первое плотное движение рукой, это ощущается так хорошо, что я не могу не откинуть голову на спинку дивана и не вздохнуть. Пальцы Сайласа впиваются в мою ногу там, где его левая рука всё еще лежит на мне. Манжета моих штанов задралась, так что его кожа касается моей, и тепло проникает в меня везде, где он дотрагивается. — Может, кому-то из нас стоит...? — Я ловлю его взгляд и вижу нерешительность. Если здесь никого нет, нет причин делать это в одной комнате. Но я уже вовсю ласкаю себя, его рука горячая на моей ноге, и я не хочу, чтобы кто-то из нас уходил. — Не-а, — говорю я. Он облизывает губы, рот слегка приоткрывается, дыхание учащается. Не думаю, что он когда-либо смотрел на меня в процессе, и мне это нравится. Я чувствую себя пьяным от похоти, и такие досадные вещи, как «последствия», с каждой секундой становятся всё менее важными. Я снова откидываю голову, вытягиваюсь всем телом и, наконец, вытаскиваю член наружу. — Какой смысл теперь в границах? Когда я снова смотрю на Сайласа, его глаза прикованы к моему члену. Интересно, о чем он думает, и не переступил ли я сейчас какую-то ужасную черту, которую невозможно пересечь обратно и которая навсегда разрушит нашу дружбу. Нам определенно придется поговорить о том, что всё это значит. Позже. — Ты тоже, Сайлас. Выведя его из оцепенения, он отрывает взгляд от того, как я работаю рукой, и начинает стягивать эти чертовы треники, пока его член не оказывается на свободе. Я смотрю. Я смотрю во все глаза. Он такой же большой, каким казался через штаны, прямой, обрезанный и такой толстый, что я гадаю, насколько тяжелым он ощущается в руке. Головка раскраснелась тем же ярко-розовым цветом, что и его щеки, когда он смущен, и у него уже выделяется смазка, заставляя кожу блестеть на свету. Никогда раньше не думал, что член может быть красивым. Вообще никогда особо о них не думал. Но если существует такое понятие, как красивый член, то у Сайласа именно такой. Я даже немного завидую. Вскоре комната наполняется звуками тяжелого дыхания и трения скользкой кожи. Мне приходится закрыть глаза, потому что я вижу, как Сайлас перекатывает головку в ладони — это зрелище гипнотизирует меня, а у меня нет ресурсов сейчас разбираться, что это значит. Поэтому я зажмуриваюсь и фокусируюсь на ощущении того, как моя рука сжимает мой ствол, и на том, как Сайлас всё еще мертвой хваткой держит мою ногу. Как будто цепляется за нее. — Боже, как хорошо. Черт, Сайлас. Черт, я сейчас кончу. — Я не могу перестать бормотать, чувствуя, как подкатывает оргазм. Я хочу, чтобы он кончил со мной. Единственное, что было бы более неловким, чем эта ситуация — это соображать, куда девать глаза, если он продолжит дрочить после того, как я закончу. — Ты скоро? Я приоткрываю глаза и вижу Сайласа совершенно… развратным. Его щеки пылают, рот открыт, нижняя губа распухла, как будто он ее кусал. Он смотрит на меня темными, пьяными от желания глазами и кивает. Мне требуется всё самообладание, чтобы снова закрыть глаза и не видеть, как мы оба кончаем. Но я слышу тот греховный стон, который он издает, и знаю, что сам издаю довольно непристойные звуки, пока мой член пульсирует, а сперма заливает руку. Пальцы на моих ногах поджимаются, когда Сайлас еще сильнее впивается пальцами в мою ногу, со стоном разряжаясь. Я не мог смотреть. Потому что не мог объяснить, почему мне хочется смотреть, и я всё еще хочу отложить этот разговор до тех пор, пока не пойму, что, блин, я вообще собираюсь сказать. Весь тот вечер мы оба плаваем в каком-то тумане, кайфуя от феноменальных оргазмов. Перед сном я спрашиваю Сайласа, не хочет ли он немного покурить травы. Я не большой фанат накуриваться, потому что не люблю терять контроль и не люблю видеть в зеркале отражение кого-то из родителей. Но иногда тревога накатывает так, что больше ничего не помогает. Просто чуть-чуть, чтобы сбросить напряжение и помочь нам уснуть, говорю я ему. Сайлас выглядит сомневающимся, но говорит, что доверяет мне. Думаю, он всё еще получает удовольствие от этих мелких бунтов против своего отца, даже если тот никогда об этом не узнает. А мне просто нужно выключить этот чертов мозг. Поэтому я и держу небольшую заначку на крайний случай. Пока мы курим, почти не разговариваем. Сайлас немного кашляет, но в остальном, кажется, в порядке. Мы оба становимся расслабленными и медлительными. Нам не требуется много времени, чтобы «стечь» в кровать, мы слишком устали, чтобы дрочить снова. Всё, что мы делаем — сбрасываем одежду и забираемся под одеяло, засыпая, как только головы касаются подушек. Я сплю крепко, и мне снится Сайлас.