Глава 24 Сайлас
5 мая 2026 г., 19:03
Хранить всё в секрете получается меньше трех недель.
Тогда это казалось отличной идеей. Мы оба всё еще пытаемся осознать, что всё это значит: ни один из нас не привык к свиданиям, не говоря уже о свиданиях с парнем, а признание перед другими только вызовет гору вопросов, на которые мы не готовы отвечать. Всё, что мы знаем, — это то, что мы дорожим друг другом больше, чем когда-либо, и полны решимости доводить друг друга до оргазма всеми возможными способами.
Мы думали, что спрятаться будет легко. Мы не учли лишь то, что у Кейда каждая мысль написана на лице, а из меня, как выяснилось, лжец никудышный. Раньше мне почти не приходилось врать.
Первой догадывается Уиш. Она замечает засос, когда набивает Кейду новую татуировку. Как только она начинает допрос, он тут же смотрит на меня — она это ловит, и мы оба раскалываемся.
Она в восторге и засыпает нас неудобными вопросами, пока Кейд наконец не обещает, что она сможет набить нам парные татуировки в день нашей гипотетической свадьбы, если она немедленно замолкнет. Это один из самых неловких моментов в моей жизни, а это о чем-то да говорит. Уиш, как и договаривались, перестает приставать, но продолжает так и лучиться энтузиазмом. Я знаю, она просто хочет, чтобы её друг был счастлив.
Исторически сложилось так, что Кейд не особо умеет позволять себе быть счастливым.
Иногда я ловлю её настороженный взгляд на себе, когда она думает, что я смотрю в другую сторону. Её восторг может быть искренним, но это не значит, что у неё нет сомнений насчет реальности нашей затеи. И это справедливо. Если к чему-то в этой жизни я и не готов, так это к этому.
Следующей узнает мама Кейда, причем куда более позорным способом. Мы пошли на расчетливый риск, решив пошалить в его комнате, пока она «в отключке» на диване. Я недооценил свою зависимость от звуков, которые издает Кейд, когда мой рот на его члене. То, что должно было быть «быстреньким сексом», превратилось в самый долгий и страстный минет, который я ему когда-либо делал, и мы оба не заметили, как громко он начал стонать — пока в комнату не зашла его мать, чтобы узнать, что за шум.
С Крис у нас нормальные отношения. Она, кажется, не против того, что я влился в ряды её «детей», которых она кое-как воспитывает в перерывах между похмельем. Но я никогда не хотел, чтобы она видела меня голым.
И уж точно не голым, на коленях, уткнувшимся лицом в пах её сына, который развалился на матрасе.
По крайней мере, на нем всё еще была большая часть одежды.
Спасением в этой ситуации — как только мы преодолели парализующее, выворачивающее наизнанку унижение — стало то, что она не разозлилась. Разозлилась, что мы не заперли дверь — да. Но не из-за того, что мы трахаемся.
Я видел, как Кейд сотни раз спорил с матерью по пустякам, потому что они оба упрямые и обожают лаяться. И видел, как они тысячи раз прикрывали друг другу спины, несмотря на всё дерьмо. Но я впервые видел его испуганным рядом с ней.
Мать часто его подводила. Но никогда — из-за отсутствия любви. Мы говорили об этом раньше, и он логически понимал, что его мать не гомофобка и ей, скорее всего, будет плевать. Но знать что-то и столкнуться с этим лицом к лицу — разные вещи. В тот момент, пока он ждал её реакции, казалось, он впервые по-настоящему испугался последствий.
Вместо этого она лишь закатила глаза с тем самым многострадальным видом, который бывает только у родителей.
— Если вы собираетесь дрючить друг друга, можете хотя бы запирать дверь? Я когда-то, давным-давно, создала твои яйца, но видеть их больше не желаю. Особенно на смазливом личике Сайласа.
На этом всё. Она разворачивается и уходит, оставляя нас в покое, а Кейд смотрит ей вслед широко раскрытыми глазами.
— И потише там! Если бы я хотела чувствовать себя как в борделе, я бы пошла туда работать!
Смех, который вырывается у нас обоих, — наполовину от смущения, наполовину от облегчения. Когда я снова ногой захлопываю дверь и валю его на кровать, стараясь поцелуями стереть это нервное выражение с его лица, всё кажется правильным.
Я всё жду, что на нас обрушится какая-нибудь вселенская кара, но по факту ничего не изменилось.
Мы и так постоянно зависали вместе. Теперь я просто чаще ночую в трейлере. А поскольку отец проводит всё больше времени на каких-то «делах», с которых всегда возвращается в хлам пьяным, я рад возможности сбежать.
Так продолжается до тех пор, пока я не захожу в трейлер, отряхивая ботинки от тонкого слоя снега, и не попадаю в альтернативную реальность.
— Йоу! — Кейд подбегает ко мне от плиты, на которой что-то булькает. Его глаза сияют, щеки раскраснелись от возбуждения, а на шее намотана дешевая красная мишура. Остальная мишура покрывает каждый сантиметр трейлера. Он втягивает меня в поцелуй, слишком глубокий, чтобы называться «дружеским», хотя я уверен, что девчонки дома, и дурацкая мишура царапает мне лицо.
— Э-э, что тут случилось? — Я обвожу рукой всё это рождественское барахло, возникшее из ниоткуда с моего последнего визита.
— Чувак! Да. Да-да-да! Я вытащил наши старые украшения, и они были такими унылыми. Но это наше первое Рождество, когда я работаю не за минималку, так что я решил, что мы можем отпраздновать. Я зашел в «Всё по доллару» и, возможно, немного увлекся, но Рождество — любимый праздник Мэдди, так что к черту всё. Что думаешь?
Слова застревают у меня в горле. Всё это выглядит как одна большая угроза пожарной безопасности.
— Такое чувство, будто я в заднице у Санты.
Кейд ахает и отстраняется, хватаясь за сердце, будто я его ранил. — Ого, он теперь шутит. Я породил монстра. Быстро, верните робота Сайласа. Я не справлюсь с «новым Сайласом», у которого есть чувство юмора.
Но он такой сияющий и счастливый среди всего этого дешевого ширпотреба. Я не могу долго ворчать. Схватив его за ворот толстовки, я притягиваю его к себе для еще одного поцелуя, решив игнорировать колючую мишуру, раз уж это делает его таким счастливым. Когда его язык проникает в мой рот, а бедра прижимаются к моим, я понимаю, что сделал правильный выбор.
— Фу-у. — Голос прерывает нас. — Кейд, я думала, у нас правило: не сосаться на кухне, где мои невинные глаза могут получить травму.
Мэдди проходит мимо нас, выглядя совершенно невозмутимой, несмотря на свои слова, и начинает помешивать то, про что Кейд забыл на плите, пока оно не пригорело. Она похожа на него больше, чем Скай или их мать: те же непослушные темные волосы, пронзительные серые глаза и тонкие черты лица. Но если Кейд излучает постоянную, вибрирующую энергию, то Мэдди спокойна. Они — противоположные полюса сосредоточенности.
Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что именно благодаря ей этот трейлер до сих пор не сгорел дотла.
— Привет, Мэдди. — Я стараюсь не отвлекаться на то, как мне нравятся губы Кейда, когда они слегка припухли и блестят от моей слюны, и напоминаю себе, что в мире есть другие люди.
Она одаряет меня мимолетной улыбкой и возвращается к плите. У нас с Мэдди взаимное уважение на почве того, что мы — единственные люди в этом доме, которым не нужно озвучивать каждую мысль в своей голове. Это очень помогло ей принять мое постоянное присутствие. Она раба привычек, и именно её мой приход в их жизнь мог выбить из колеи сильнее всего.
Скай больше похожа на Кейда. Она — звезда собственного шоу, поэтому действия других людей для неё — лишь фоновый шум.
— Ты по-другому запоешь, когда сама попадешься на «сосании» на кухне, — Кейд подкрадывается к ней сзади, обхватывает за талию и подкидывает в воздух, кружа и выкрикивая: — Подростковый возраст наступает! Дом Уотерсов проклят во второй раз!
Мэдди извивается и визжит, чтобы он её поставил, но при этом хохочет во всё горло, и я тоже. Их отношения могут казаться странными, но для них они идеальны. Любой, кто зайдет сюда, поймет, что девчонки чувствуют любовь Кейда и находятся в такой безопасности, какая только возможна в их обстоятельствах.
Выхватив ложку из её руки, Кейд шутливо шлепает её по плечу, оставляя пятно соуса на рукаве, и прогоняет от плиты.
— Иди. Делай уроки. Или клей альбом с цитатами Тейлор Свифт. Чем там нормальные подростки занимаются. Ужин я сам приготовлю.
Мэдди ворчит, вытирая соус, но всё равно улыбается. Кейд окликает её еще раз, прежде чем она исчезает в коридоре.
— И напомни: какие две вещи мы категорически не делаем в этой семье?
Многострадальный взгляд, который она бросает на него в ответ, явно отрепетирован годами. — Не принимаем мет и не залетаем.
— Именно. — Ложка нацелена на неё для пущей убедительности. — Теперь брысь.
Он возвращается к готовке, а я пользуюсь моментом тишины, подхожу сзади, обнимаю его за талию и целую в затылок.
Вот такие моменты заставляют меня нервничать. В такие моменты я не знаю, должен ли я это делать или нет, нужно ли спрашивать, означает ли это, что мы больше, чем просто любовники, или что. Но Кейд — человек тактильный до мозга костей, и каждый раз, когда я так делаю, он прижимается ко мне, как домашний кот, и все сомнения кажутся неважными.
— Клянусь, Сайлас. Еще пару лет — и я начну ставить вазу с презервативами у двери, там, где нормальные люди держат ключи. Просто хватай и иди. А может, мне стоит помазать дверь кровью ягненка, как в Библии, чтобы «фея пубертата» пролетела мимо нас? Единственное, что пугает меня больше, чем мысль о том, что я сам кого-то случайно обрюхачу, — это мысль о том, что одна из них залетит, пока они еще дети. Эта херня не дает мне спать по ночам.
Он содрогается, не отрываясь от кастрюли с чем-то похожим на чили.
Следить за ходом его мыслей, когда он в режиме «словесного поноса», трудновато. Но одна фраза заставляет меня замереть. Как часто он всё еще думает о девушках? Скучает ли он по этому? Думает ли о том, чтобы вернуться к ним?
Это вопросы, которые мне стоило бы задать, но я молчу. Вместо этого я просто прижимаюсь к его спине, впитывая его тепло и само его присутствие, пока мне это позволено.
***
Рождественским утром, едва проснувшись, я ловлю себя на мысли о заваленном мишурой трейлере и жалею, что я не там. Вместо этого я всё еще дома. У нас с отцом так и не случилось того грандиозного выяснения отношений после моей первой недели в трейлере. Он поворчал, что меня часто нет дома, но говна было гораздо меньше, чем я ожидал. Он попросил денег, но тоже меньше, чем обычно. Может, он чувствует, что мы приближаемся к какой-то развязке, потому что в эти дни он ведет себя осторожно. Всё тот же он, но не давит так сильно, чтобы я сорвался и сказал, что больше не буду его «копилкой». Он всё еще мой отец. И я действительно ему должен. Если он сможет держать рот на замке и не спрашивать, куда я ухожу по ночам, и если мы сможем поддерживать некое подобие перемирия, возможно, наши отношения еще можно спасти. Рождество никогда не было для нас хорошим днем, даже когда мама была жива. Кажется, они много ссорились. Отец всегда верил, что дисциплина — решение всех проблем. На праздники он чаще бывал дома, и мамины перепады настроения и приступы апатии, которые я всегда считал нормой, раздражали его всё сильнее. После её смерти всё это превратилось в фарс. Отец начал дарить мне экипировку для мотокросса с фанатичной настойчивостью, и байки стали единственной темой его разговоров. Пока он не напивался слишком сильно и не начинал говорить о маме. Но я быстро усвоил, что на этой части вечера мне лучше не задерживаться. Сейчас атмосфера в доме напряженнее, чем за многие годы. Обычно мы просто обмениваемся парой подарков и живем дальше, но в этом году кажется, что мы кружим друг вокруг друга, оба на грани перемен, ожидая, кто первый столкнет другого в пропасть. Мы молча завтракаем, а потом я говорю, что ухожу. Он вскидывает бровь, и я встречаюсь с ним взглядом. Давай, рискни спросить, куда я иду в Рождество. Где мне хочется быть больше, чем здесь. Я хочу, чтобы он спросил, чтобы у меня наконец был повод сказать правду. Он лишь пожимает плечами. Чувствуя себя опустошенным, я отношу тарелку в раковину и собираюсь уходить. До того как я выхожу за дверь, мы не произносим ни слова.***
К тому времени, как я добираюсь до Кейда, празднование там в самом разгаре. Я вхожу, внутренне готовясь к звукам споров — я же знаю Кейда и его мать, — но меня ждет приятный сюрприз. Единственный звук в доме — это теплый щебет девчонок из задней комнаты и возбужденный голос Кейда, который что-то им рассказывает. Мишуры стало еще больше, чем раньше, и мне приходится пробираться через это «минное поле», чтобы дойти до конца коридора. Но то, что я вижу там, того стоит. Скай сидит на полу, замотанная в мишуру так, что её почти не видно. Она в полном восторге возится с каким-то набором «раскрась керамику сам» — я знаю, Кейд долго мучился, покупать его или нет. Если бы он еще хоть раз спросил, что она предпочтет: драконов или динозавров, я бы закричал. Я мало что смыслю в детях, но драконы объективно круче динозавров. Судя по восхищенному лицу Скай, я был прав. Кейд и Мэдди сидят на полу, прислонившись спинами к дивану, и разбирают принадлежности для стрельбы из лука, которые ей подарили. Елка — дохленький саженец, который я помог Кейду добыть пару дней назад. Мы срубили его ручным топором и воткнули в ведро с гравием, чтобы стоял. Но под тонной мишуры даже он выглядит празднично. Крис на диване. В руке у неё большой бокал вина, явно не первый, но теплая улыбка, которой она меня встречает, говорит о том, что она держит себя в руках. Пока она наблюдает за тем, как её дети шуршат упаковочной бумагой и изучают подарки, вся сцена кажется чертовски нормальным Рождеством. Для меня это впервые. По крайней мере, с тех пор как я был маленьким. Да и для них, вероятно, такое случалось нечасто. Тепло разливается по моему телу, и я опускаюсь на пол между Кейдом и Скай, не дожидаясь приглашения. Глаза Кейда вспыхивают, когда он видит, что я сел рядом, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня в знак приветствия, но прежде чем я успеваю что-то сказать, Скай хватает меня за руку, привлекая внимание. Она настаивает на том, чтобы я немедленно оценил весь её улов подарков, так что Кейду остается лишь усмехнуться и вернуться к разговору с Мэдди. Двадцать минут спустя я знаю о драконах и блестках гораздо больше, чем мне когда-либо требовалось. Это потрясающе. Чувство принадлежности в этой комнате такое плотное, что его можно обернуть вокруг себя, как одеяло. Оно прогоняет остатки вины за то, что я оставил отца в том доме одного, и осколки воспоминаний о матери. Лишь одно мешает моему счастью. Мне становится не по себе от того, что мы не обсуждаем, к чему всё это ведет. Чем свободнее мы ведем себя здесь, тем страннее становится, когда я вижу Кейда вне дома и мы вынуждены притворяться просто друзьями. Это как зуд, который невозможно унять. Мы с Кейдом договорились не дарить друг другу подарки в этом году. Я обеспечил большую часть шоколада и выпивки на сегодня, за что Кейд был очень благодарен, и я хотел, чтобы он потратил свои деньги на девочек. Когда позже мы ложимся спать, объевшиеся и залюбившие друг друга до изнеможения, я не могу перестать думать о следующем годе. Я не вижу себя вне жизни Кейда в обозримом будущем. Но я также не знаю, смогу ли я хранить это в секрете еще целый год. Раньше мне было легко скрывать эмоции, потому что я почти ничего не чувствовал. Каждый день, проведенный с Кейдом, делает меня живым. Кровь пульсирует в жилах, а сердце наполнено чем-то, кроме тяжести того старого оцепенения. Но из-за этого маску носить всё труднее. С каждым днем она сидит всё хуже, и я боюсь, что если это продлится долго, она меня просто задушит. Что-то должно измениться.***
Когда мы рядом с Виш или его семьей, я могу касаться Кейда как захочу. Ну, не совсем как захочу, мы не животные, но почти. Мне не нужно тратить силы на то, чтобы одергивать себя каждый раз, когда хочется протянуть руку, или следить за выражением лица. Чем дольше это тянется, тем утомительнее притворяться «просто друзьями» на людях. Такое чувство, будто я использую ту же фальшивую мышцу «улыбайся на камеру и притворяйся нормальным», которую так старательно тренировал во мне отец для прессы. Но на этот раз всё еще хуже, потому что я использую её, чтобы скрыть то, чего я вовсе не стыжусь. Это больно. Но вариант быть «больше чем друзьями» на публике кажется туманным и запутанным. Я понятия не имею, как отреагируют люди и будет ли им вообще дело. Но даже если им плевать, они начнут задавать вопросы типа «А вы в отношениях?» или «Это значит, ты гей?», на которые я не знаю ответов. Я и раньше смотрел на девушек и думал, что они милые. Возможно, я бы делал то же самое с парнями, если бы знал, что такой вариант существует. Но я никогда ни в кого по-настоящему не влюблялся. Как мне сказать толпе любопытных незнакомцев, что Кейд — единственный человек, который когда-либо заставлял меня чувствовать себя так? Даже если это выплывет наружу. Даже если времена изменились, как я надеюсь, и всем плевать на двух парней, которые спят вместе. Даже если каждый будет заниматься своим делом и не завалит меня вопросами, на которые нет ответов… Это всё равно дойдет до моего отца. Я не знаю, гомофоб ли он в классическом смысле, но у меня нехорошее предчувствие насчет его реакции. Всё это — веские причины молчать. Но невозможность коснуться Кейда, когда я его вижу, сводит меня с ума. Особенно когда Кейд уходит в ночные смены и нам приходится выживать днями напролет между ночевками. Я понятия не имею, как я умудрился прожить двадцать два года без секса, лишь изредка занимаясь мастурбацией. Как только я вошел в теплое, тесное тело Кейда, я стал другим человеком. Теперь я на крючке. Ожидая, когда он заберет меня с работы сегодня, я чувствую себя наркоманом в поисках дозы. Вопреки здравому смыслу я одолжил отцу свой грузовик, потому что его сейчас в мастерской на ремонте. Ремонт, который я делаю по себестоимости, тоже вопреки здравому смыслу. Кейд в бешенстве от всего этого и не скрывает этого. Единственный плюс — у меня есть повод заставить его возить меня, так что я вижу его дважды в день. Когда он подъезжает, вместо того чтобы сесть в машину и поехать в трейлер, как нормальный человек, я запираю мастерскую, тащу его туда, где стоит мой байк, прислоняю к нему и расстегиваю ему штаны. Я никогда не думал, что меня заводит техника. Но сочетание Кейда и мотоциклов на меня реально действует. Я не мог упустить такую возможность. Я отчаянно целую его, пока довожу его до готовности рукой, затем расстегиваю свои штаны и наваливаюсь на него всем весом. Он зажат между мной и байком, и как только я обхватываю нас обоих рукой и начинаю двигаться, он издает стон, настолько чертовски грязный, что я чуть не задыхаюсь. Следующие несколько минут мастерская наполнена звуками трения кожи о кожу и влажными поцелуями, пока мы тремся друг о друга. Только я, Кейд и запах машинного масла и возбуждения. Я хочу остановить время, чтобы этот момент длился вечно. Пока не слышу щелчок открываемой двери и шаги тяжелых ботинок. Язык Кейда всё еще в моем рту, оба наших члена в моей руке, но краем глаза я вижу Форда, входящего в гараж. Он спокоен, но брови его вскинуты, и он картинно оглядывает нас обоих с ног до головы. Пару недель назад я узнал, что Форд свободно владеет американским жестовым языком (ASL) и раньше общался так со своим отцом — что логично. Это также означает, что у него не было «живого» общения без переписки с тех пор, как отец умер. Я почувствовал укол эмпатии, как только понял это, и скачал приложение, чтобы выучить несколько жестов. Когда я впервые показал ему то, что выучил, его теплая, открытая улыбка в ответ зарядила меня хорошим настроением на несколько дней. Это было круто. Прямо сейчас я об этом слегка жалею. Потому что это значит, что я должен выдерживать зрительный контакт со своим боссом, пока он смотрит на меня и Кейда — со спущенными штанами и торчащими членами, — указывает на меня, а затем медленно и четко показывает жесты: «уборка», затем «когда», затем «закончил». Я чувствую себя как пойманный на месте преступления подросток, получая еще один выразительный взгляд. Затем он разворачивается и выходит из гаража. Слово «унижение» здесь слишком слабое. Если бы румянец был альтернативным топливом, мой байк мог бы проехать на моем пылающем лице до самой Луны. Кейд ничего не заметил, и его отчаянные звуки снова переключают мое внимание на него. Для парализующего стыда время найдется позже, потому что этот позор я себе никогда не прощу.
