Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

До больницы в Мишн-Флэтс полчаса езды, и дорога петляет через густой лес, а значит, там темно как в могиле. Ненавижу сельские дороги по ночам. Я уже увернулся от трех енотов, и если мы доберемся до больницы, не встретившись с каким-нибудь шальным оленем, это будет чудом. К тому же это означает, что всё мое внимание приковано к дороге, а не к Кейду, хотя должно быть наоборот. Он всю дорогу не отключал телефон, держа Мэдди на линии. Поначалу их разговор был сумбурным. Я видел, как тяжело ему дается спокойствие: он задавал четкие вопросы, пытаясь докопаться до сути того, что произошло. Но теперь подробности закончились, и они застряли на одном и том же: он повторяет, что это не её вина, а она, судя по всему, отказывается в это верить. С каждым разом в его голосе всё больше боли. Ненавижу это. Из того, что я смог собрать воедино: Мэдди и Скай вместе готовили ужин, пока Крис «отключалась» в задней комнате. Сковородка вспыхнула. Мэдди не знала, что жир нельзя тушить водой, и сделала только хуже. В конце концов девчонки справились с огнем, но Скай в процессе сильно обгорела. Мэдди сама вызвала скорую, а Крис проснулась только тогда, когда они уже были в пути. Тот факт, что к моменту приезда врачей она была хотя бы в сознании — единственная причина, по которой она сейчас не в камере по обвинению в создании опасности для жизни детей. Теперь Скай лечат от ожогов, Мэдди казнит себя, и нет никаких шансов, что они покинут больницу без допроса соцслужбы. Вина, оседающая на плечах Кейда, кажется физически ощутимой, и с каждой секундой в кабине грузовика становится всё тяжелее. На подъезде к городу дорога становится оживленнее. За пару минут до больницы Кейд говорит Мэдди, что мы почти на месте, и вешает трубку. То, как он откидывает голову на спинку сиденья и закрывает глаза, с лицом, искаженным напряжением, заставляет мое сердце ныть. Я хочу всё исправить, но ничего не могу сделать. В машине воцаряется тишина. Когда Кейд рядом, это кажется неестественным, и на этот раз я первым бросаюсь заполнять пустоту. — Это не твоя вина. Я знаю, тебе кажется иначе, но ты не можешь быть с ними каждую секунду. — Я глубоко вдыхаю, вываливая в воздух слова, не дождавшись ответа. — Несчастные случаи бывают даже в самых лучших и богатых семьях мира. Ты так хорошо о них заботишься. Пожалуйста, Кейд. Пожалуйста, не изводи себя. Голос подводит меня, потому что я вижу, как ему больно. Он будто за миллион миль отсюда, и как бы я ни тянулся к нему, он не становится ближе. Стена его вины и гнева стоит между нами, и она словно из бетона. — Спасибо, что подвез, — говорит он. Я мельком смотрю на него: он открыл глаза, но смотрит только вперед, на дорогу. Голос абсолютно ровный. — Мне правда помогает то, что ты здесь. Кейд выдавливает слабую улыбку и кладет руку мне на колено, впиваясь большим пальцем в ямку сбоку, будто пытается за меня зацепиться. Это дает мне искру надежды — он не развалился окончательно. Мы справимся. Всё будет хорошо. Я смогу его поддержать. Не знаю как, но я разберусь. Он этого заслуживает. Мы снова замолкаем, пока заезжаем на парковку больницы. Как только мы выходим из машины, я беру его за руку и переплетаю наши пальцы, сжимая его ладонь так, как хотел сделать всю эту гребаную дорогу. Он вцепляется в меня, и мы идем плечом к плечу до самого входа в приемный покой. Я чувствую себя твердо и уверенно. Он может на меня опереться. Переход из темного двора в залитый ярким галогеновым светом коридор со стерильно-белыми стенами кружит голову. Мне хочется прижать Кейда к себе еще крепче, но именно в этот момент он отстраняется. Едва мы оказываемся внутри, он прорезает хаос и шум, направляясь к медсестре за стойкой регистрации. Они обмениваются усталыми, напряженными улыбками и кажутся такими знакомыми, что до меня наконец доходит. Это, по сути, его место работы. Да, он числится на станции скорой. Но это ближайшая больница, и он привозит сюда пациентов по нескольку раз за смену. Эти медсестры и врачи — его коллеги. Это хорошо, потому что Скай в надежных руках, и он может доверять их словам, но это также означает, что он сейчас проживет один из самых дерьмовых и унизительных моментов своей жизни на глазах у людей, которые должны видеть в нем профессионала. Он будет это ненавидеть. И я не могу не беспокоиться, что мое присутствие только всё усложняет. Если кто-то спросит, кто я такой, что мне отвечать? Я не могу выдать его тайну коллегам. Но стоять так далеко от него, когда ему плохо — это уже меня убивает. Черт. Мне нужен взрослый, который скажет, что делать. Никогда я не чувствовал себя менее взрослым, чем сейчас. Кейд возвращается ко мне после разговора с медсестрой. Ничего не говоря, он целенаправленно ведет меня через лабиринты коридоров приемного покоя к лифтам, которые поднимают нас в общее стационарное отделение. Больница небольшая, так что детского крыла здесь, видимо, нет. Если бы травмы были серьезнее, её бы отправили вертолетом к специалистам, но, по словам медсестер, ожоги не критические. Её госпитализировали для обработки ран и оставили на ночь для наблюдения и капельниц с обезболивающим, но завтра она сможет поехать домой. Когда мы заходим в палату, Скай уже спит. Ей дали сильные препараты, пока чистили раны, огромные участки рук закрыты бинтами. Лицо у неё спокойное, и я не сомневаюсь, что она под таким кайфом от лекарств, что ничего не чувствует, но от этого она кажется совсем крошечной. Скай всегда кажется «больше жизни». Её энергия и личность занимают в десять раз больше места, чем тело, совсем как у Кейда. Сейчас же она выглядит хрупкой. И когда Кейд бросается к ней, опускаясь на колени и молча убирая волосы с её лица, он выглядит таким же хрупким. Мэдди ссутулилась в кресле с другой стороны кровати. Она бледная, под глазами залегли тени, и от исходящей от неё смертельной усталости она кажется ближе к тридцати годам, чем к тринадцати. Но как только входит Кейд, она оживает. Она подбегает к нему, позволяя подхватить себя и крепко обнять. Всего через пару секунд она начинает рыдать ему в плечо, выплескивая те же бесконечные извинения, пропитанные чувством вины, которые я слышал по телефону. Кейд в конце концов садится на её место, усаживает её к себе на колени и укачивает как маленького ребенка. Она не сопротивляется, и ему быстро удается её успокоить. Никакая вина не может заглушить её природный рассудительный характер, как только Кейд спрашивает, где Крис, Мэдди вытирает слезы и «надевает» рабочее выражение лица. — Она с соцработником, — говорит Мэдди. По напряжению в её голосе я понимаю, что она доверяет соцслужбам не больше Кейда. — У меня уже было интервью, но я ей ничего не сказала. Просто сказала, что мама спала, и начался пожар. Они ничего не докажут. Это был несчастный случай! — Это был несчастный случай, — шепчет Кейд, пристально глядя ей в глаза и заправляя прядь темных волос ей за ухо. Они оба понимают, что зашли в тупик, поэтому разговор обрывается, и мы снова погружаемся в тишину. Мэдди утыкается в грудь Кейда, а он лениво поглаживает её по спине. Я стою рядом, засунув руки в калрманы. Чувствую себя неловко, но в то же время кажется, что я не смог бы сдвинуться с места, даже если бы захотел. В конце концов мимо открытой двери проходит врач и кивком головы приглашает Кейда выйти в коридор. Тот кивает и пытается встать, но Мэдди сжимает его сильнее, издавая тихий всхлип, от которого разрывается сердце. Она самый сильный и здравомыслящий ребенок, которого я когда-либо встречал. Видеть, как она разваливается на части, превращаясь в маленькую девочку, отчаянно ищущую утешения, очень тяжело. — Сайлас? — Его голос тихий, и ему достаточно одного взгляда, чтобы я понял, что он имеет в виду. Я наклоняюсь к ним, подхватываю Мэдди и притягиваю к себе. Она снова всхлипывает, но без протеста перебирается ко мне на грудь — точно так же, как сидела у Кейда. В каком-то смысле это странно. Еще пару месяцев назад эти девчонки были для меня чужими, и у меня нет никакого опыта общения с детьми. Но еще страннее то, как легко я почувствовал себя их братом. Учитывая, сколько времени я провожу в трейлере и какой пример подает Кейд, это просто... правильно. У меня никогда не было братьев или сестер. У меня никогда не было семьи, с которой я был бы близок. Но если судить по бешеному чувству защиты, которое сейчас клокочет во мне, я, кажется, к этому иду. Мэдди такая трудяга, она никогда ничего не просит. Если ей хочется посидеть у меня на коленях, поплакать и вытереть сопли о мою толстовку до конца ночи, она, черт возьми, это заслужила. Кейд встает с кресла, на мгновение задерживая на нас взгляд с нечитаемым выражением лица. Мы меняемся местами: я опускаюсь в кресло, крепко прижимая Мэдди, а он выходит в коридор, чтобы вполголоса поговорить с врачом. Его нет довольно долго, но я не подслушиваю. Он расскажет мне то, что сочтет нужным. Мэдди больше не плачет, хотя дыхание всё еще прерывистое, так что я пытаюсь копировать успокаивающие движения Кейда, поглаживая её по спине, пока она не затихает окончательно. Воцаряется шаткое спокойствие. Я закрываю глаза, позволяя мыслям замереть. Не знаю, сколько проходит времени, но когда я открываю их, Кейд уже в комнате. Он стоит у самого дверного проема, прислонившись к стене, и смотрит на меня темным, напряженным взглядом. Я хочу что-то сказать. Хочу спросить, как он, или сказать, что я рядом. Хочу сказать, что злиться — это нормально, но это не его вина. Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, нас прерывают. В комнату вползает Крис. Она вся ссутулилась, съежилась, отчего кажется еще более хрупкой, чем обычно, и я чувствую к ней укол жалости. Я злюсь на неё, но я реалист. Здесь нет победителей. Всем больно. Все и так нагрузили на себя столько вины, что добавлять сверху уже некуда. Судя по лицу Кейда, он так не считает. В его глазах вспыхивает ярость, и он уже открывает рот, чтобы выдать, как я могу предположить, тираду гадостей, когда в комнату вслед за Крис заходит кто-то еще. Это женщина средних лет с темными волосами, заплетенными в длинную косу, в практичном, но мягком на вид свитере и с планшетом в руках. Всем своим видом она кричит: «я соцработник». Кейд захлопывает рот. Женщина представляется Розмари — она больничный соцработник, а не из службы защиты детей. Крис дала согласие на опрос всех присутствующих, потому что она сейчас в таком трансе, что согласилась бы на что угодно. Розмари подчеркивает, что это стандартная процедура при травмах ребенка и никто никого не винит, но никто из нас в это не верит. Затем она поворачивается ко мне, принимая за Кейда. Когда я качаю головой и Кейд выступает вперед, по её лицу пробегает череда микровыражений. Удивление, затем переключение внимания на Кейда, затем снова на меня. Я буквально вижу, как в её голове крутятся шестеренки: она пытается понять, почему посторонний взрослый мужчина держит на руках тринадцатилетнюю девочку, и её аналитический взгляд заставляет меня поежиться, хотя я не сделал ничего плохого. Может, я и правда лезу не в свое дело, находясь здесь. Неуверенность впивается когтями в грудь. Но Кейд попросил меня. Мэдди я тоже нужен. Я думал, что становлюсь частью их семьи, но взгляд этой незнакомки заставляет меня чувствовать себя чужаком, а не её. — А вы? — Сайлас, — хриплю я, голос звучит грубо после долгого молчания. — Сайлас Раш. Она что-то помечает в планшете. Тон не обвиняющий, но я кожей чувствую, что меня изучают. Мэдди не шевелится, ей комфортно, хотя она сердито косится на соцработницу с моего плеча. Она четко дала понять, на чьей она стороне. — И в каких отношениях вы состоите с семьей? — Её ручка замерла в воздухе, как оружие. — Я, э-э... — В этот момент все слова английского языка вылетают у меня из головы. И из-за того, что я запинаюсь над простым вопросом, что бы я ни сказал дальше, это будет выглядеть как ложь. Время растягивается до бесконечности, пока я молчу, а Розмари начинает вполне оправданно недоумевать. — Он мой гребаный парень, ясно? — Голос Кейда прорезает напряжение, как удар хлыста. — Он живет с нами половину времени, и он здесь, потому что он часть этой чертовой семьи. Но я здесь работаю, так что был бы признателен, если бы вы не разносили подробности моей личной жизни по всей больнице. Если хотите опросить меня — давайте покончим с этим. С Сайласом девчонки будут в безопасности. Осталось невысказанным то, что в безопасности с матерью он их не считает. Кейд направляется к выходу, не дожидаясь ответа, гнев и напряжение сквозят в каждом его движении. Розмари, по крайней мере, кажется, всё поняла. Как только детали сложились в общую картину, она одаривает меня понимающим кивком и вполне искренней улыбкой. Еще пара пометок в планшете, и когда она обращается ко мне перед уходом, в её голосе гораздо больше тепла, чем прежде. — Разумеется. Спасибо, Сайлас. Она уходит вслед за Кейдом, и я остаюсь один: с притихшей Мэдди, тихо плачущей Крис, спящей Скай и тем фактом, что Кейд только что впервые назвал меня своим парнем. Я понятия не имею, что по этому поводу чувствовать. Было бы проще, если бы он не выплюнул это слово в порыве гнева, но, учитывая обстоятельства, требовать большего было бы наглостью.