Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Тяжелое дыхание гулким эхом разносится по комнате, усиливаясь, словно питаясь самим собой, пока мы наконец не валимся в потную кучу тел. Одинокий матрас Сайласа прямо на полу в его детской навевает тоску. Он кажется даже более депрессивным, чем та ветхая клетка нищеты, которую я называю своим домом. Но Сайлас здесь — и этого, видимо, достаточно, чтобы я шел за ним куда угодно. После больницы между нами что-то изменилось. Мы не обсуждали это детально, но всё стало казаться... более настоящим. Более прочным. Словно многие наши невысказанные страхи наконец улеглись в спячку, и мы оба смирились с тем, что наши отношения не рассыплются в прах от малейшего дуновения ветра. Я укутываюсь в эту мысль и прижимаюсь к нему, точь-в-точь как зарываюсь поглубже в надежное кольцо его рук. И то, и другое дарит мне одинаковый покой. Мы договорились, что не будем специально объявлять всем подряд о том, что мы вместе — все важные люди и так в курсе. Но и прятаться мы не собираемся. Последним знаком вопроса остается Трэвис. Последнее время я, пожалуй, даже намеренно перегибал палку, засиживаясь в «резиденции Рашей» в надежде, что он застанет нас врасплох, и мы наконец покончим со всеми недомолвками. Если он собирается взбеситься и попытаться отобрать у меня Сайласа, я бы предпочел встретиться с этим лицом к лицу прямо сейчас. Во мне всё еще кипит ярость, которую я не могу выплеснуть на собственных паршивых родителей. На Трэвиса ее точно хватит. У меня тяжелейшая детская травма привязанности, и я официально поставил на Сайласа всё, что у меня было. Трэвису придется вырывать его из моих холодных мертвых рук. Впрочем, старик сейчас почти не появляется дома. Когда я спрашиваю, Сайлас говорит, что отец ведет себя крайне скрытно и твердит, будто «работает над чем-то грандиозным» — что бы это ни значило. Пока он не трясет с сына деньги и пока это занятие отвлекает его от попыток залезть моему парню в голову, я не против. От этой мысли я теснее прижимаюсь лицом к изгибу шеи Сайласа. Его кожа горячая, еще влажная от пота, а наш общий запах в комнате настолько густой, что он действует на меня как транквилизатор, убаюкивая. Дыхание Сайласа — ровное и теплое — щекочет кожу, и я засыпаю под мерный подъем и опускание его груди. — Не засыпай, радость моя, — бормочет он, и его голос вязнет в полусне. Он целует меня в макушку. В этом весь Сайлас: заботится обо мне, даже когда сам уже наполовину в отключке. Он знает, что я больше не могу спать нигде, кроме нашего трейлера. Как бы мама ни старалась исправиться, я не могу их оставить. Мне и в первый-то раз не стоило этого делать. Откатившись на пару дюймов, я запрокидываю голову, глядя на него, и потягиваюсь по-кошачьи. — М-м-м, я не сплю. Мне просто удобно. Он хмыкает. В полумраке его глаза кажутся совсем темными — глубокий землисто-коричневый цвет, в котором я всегда нахожу опору. Он наблюдает за тем, как я потягиваюсь, используя это как повод еще разок потереться о него своим голым потным телом, и от неприкрытой нежности в его взгляде мое сердце делает странный кульбит. — Ты всегда так говоришь. А потом начинаешь дрыхнуть без задних ног. И когда я тебя бужу, ты ворчишь на меня так, будто это я виноват, что ты глаза продрать не можешь. — А это и есть твоя вина, — бормочу я, закрывая глаза. — Ты мне все мозги вытрахал. Как я, по-твоему, должен бодрствовать после такого? Не говоря уже о том, чтобы встать и дойти до грузовика? Я не вижу его лица, но слышу мягкий выдох — звук, который безошибочно выдает его улыбку. — Тебя что, донести до машины? Как младенца? — Да. Я переворачиваюсь и наваливаюсь на него всем телом, заставляя его кряхтеть. Он всё равно обнимает меня, и то, как он едва заметно сжимает кольцо рук, говорит мне яснее слов: он хочет моего ухода не больше, чем я сам. — Как твоя мать? Он уже знает ответ, но это стало нашей новой привычкой: тянуть время за светской беседой, растягивая последние минуты перед расставанием. — Держится молодцом. Опека держит ее на коротком поводке. Навесили на нее какую-то программу по безопасности и исправлению, — не помню точно, как называется. Бумаг — тонна, но соцработница вроде ничего. Не ведется на мамины сказки ни на секунду. Гоняет её по группам анонимных алкоголиков, наркоманов, на курсы для родителей и всё в таком духе. Пока что она старается. Начался сезон мотокросса, так что любая помощь мне не помешает. Иногда я думаю, что стоит бросить гонки и набрать побольше смен, но я знаю, что буду тосковать по треку. — Нет, бросать нельзя. Ты же это любишь. Видел бы ты себя со стороны, когда ты там, на трассе... ты весь светишься. Ты такой красивый в эти моменты. Я хмурюсь. Не думаю, что меня кто-то когда-то называл «красивым», и от этого слова в груди становится тесно и неловко. Срочно сменить тему. — Ну, ты и сам знаешь, каково это. Как будто тебе в руки дают саму свободу. Сайлас долго молчит. Я прижимаюсь ухом к его груди, всё еще накрывая его тело своим, и слушаю быстрый стаккато его сердца. Может, зря я это ляпнул. Гонки всегда были единственной простой вещью в моей жизни. Для него же, боюсь, всё наоборот. Его пальцы обводят контуры шрама на моем предплечье — того самого, который я перекрыл татуировкой с протектором шины. Это была моя первая татуха, и единственная, которую била не Уиш. Я сломал кость, когда перелетел через руль на прыжке, за который мне вообще не стоило браться. Нормального лечения я тогда не получил, так что зажило как попало. Нервы там до сих пор пошаливают, и от его прикосновений по коже разбегаются волны покалывания. — Это когда ты руку сломал, да? Я мычу в знак согласия и целую кожу прямо над его сердцем. Я и забыл, что он был там в тот день. Мои пальцы блуждают по его ребрам, изучая каждую впадинку, каждую мышцу, словно я пытаюсь зазубрить рельеф его тела. Если я выучу его достаточно хорошо, он станет частью меня, и тогда никто не сможет его отнять. Кончики пальцев находят узел шрамовой ткани высоко на ребрах, сбоку от грудной мышцы. Я и раньше гадал, откуда он, но не решался спросить. На этот раз он не ждет вопроса. — Два года назад я разбился и сломал ключицу. Кость проткнула легкое, пришлось дырявить грудную клетку, чтобы оно снова раскрылось. От этой мысли внутри разливается темный, липкий страх. Глупо, ведь это было давно. Я молчу, лишь сильнее впиваюсь пальцами в его кожу, вцепляясь в него мертвой хваткой. Помню, до нас доходили слухи о той аварии, но я и не подозревал, насколько всё было серьезно. Казалось, он вернулся в седло уже через неделю. Уверен, тут не обошлось без Трэвиса, но я не спрашиваю. Подтверждение моих догадок только разожжет ярость, которую сейчас некуда деть. Всё, что я могу — это сосредоточиться на том Сайласе, который сейчас передо мной, и постараться уберечь его. Его сердце продолжает бухать под моим ухом — быстро, но ровно. — Кейд? — Его голос — почти шепот, но в тишине он кажется оглушительным, наполненным всем тем, о чем мы оба молчим. — Ты помнишь Энтони Тернера? Прошло много лет с тех пор, как я слышал это имя, и у меня внутри всё переворачивается. Я замираю, пойманный в ловушку воспоминаний. — Да, — отвечаю я. — Я был на его похоронах. По-моему, там был весь город. Ты ведь тоже приходил? С отцом? Он тихо подтверждает. — Всё как в тумане. Помню только, каким крошечным был гроб. — Я тоже, — говорю я, сглатывая подступившую тошноту. Что-то в детских гробах казалось мне в корне неправильным, хотя я и сам тогда был еще пацаном. — Ты был на треке, когда это случилось? В его голосе появляется та самая пустая, отстраненная интонация, которую я уже научился распознавать. Плохой знак. — Нет. — Я не хочу спрашивать, но слова сами срываются с губ: — А ты был? Он долго молчит, но тяжелое дыхание выдает его раньше, чем звучат слова. — Да. Было страшно. Было видно место, где сломалась шея. Всё произошло в одно мгновение — и его не стало. Никто ничего не мог сделать. — Представляю. Я снова целую его в грудь, и на этот раз там остается мокрый след: те безымянные эмоции, которые я пытался задавить, всё-таки просочились сквозь веки. Сайлас запускает пальцы в мои волосы, как он любит, массируя кожу головы и перебирая пряди. — Тебе бывает страшно, Кейд? Его грудная клетка вздрагивает под моим лицом, когда он делает глубокий, медленный вдох. Странный, внезапный вопрос. Мне хочется вскрыть черепную коробку и посмотреть, какие шестеренки заставляют его думать об этом дерьме. Я чувствую его страх в каждом вдохе, хотя в голосе его нет и тени паники. У него бывают такие моменты. Редко, но бывают. Когда Сайлас, которого я могу коснуться, и Сайлас, запертый в своей голове — это два абсолютно разных существа. Тот, другой Сайлас, сейчас видит какую-то свою реальность, недоступную моему восприятию. Это пугает меня до усрачки, но я ничего не могу сделать, кроме как быть рядом. Пока я ему нужен, я буду настолько надежным, насколько может быть неадекватный адреналиновый наркоман из Поссум-Холлоу. — Иногда, малыш. Иногда. Прижимаясь к нему всем телом, я зажмуриваюсь, стараясь остановить эти непрошеные слезы. Даже не знаю, откуда они берутся. Его пальцы продолжают свои ласки, он делает один прерывистый вдох за другим, а сердце под моей щекой продолжает нестись вскачь. Думаю, мы с Сайласом боимся очень разных вещей. Но страшно нам обоим. Тишина затягивается, и в конце концов я вынужден ее прервать, пока что-нибудь не сломалось окончательно. — Ты нервничаешь из-за завтрашнего дня? Из-за этого такие мысли? Его пальцы замирают. — С чего бы мне нервничать? — Твой первый заезд после того, как дисквалификацию сделали пожизненной. Сайлас фыркает, будто я сморозил глупость — как будто не он только что вывалил на меня «лучшие хиты» наших общих травм, связанных с байками. — Просто очередная гонка. Уверен, отец вылезет из какой-нибудь норы, в которой он прячется, чтобы прийти и наорать на меня, как обычно. Всё будет как всегда, даже если уровень теперь не национальный. Как и всё, что связано с Трэвисом Рашем, эти слова разжигают во мне гнев. Я изо всех сил стараюсь говорить спокойно. — Не понимаю, с какого перепуга этот придурок считает, что имеет право орать на тебя. Он отвечал за твой байк. Тебя отстранили из-за каких-то присадок, которые нашли в баке. Если ты их туда не лил, они сами туда не залезли. Методом исключения легко понять, кому тут надо начистить рыло, и это точно не ты. Закончив тираду, я продолжаю кипеть про себя. Я крепко прижимаю его к себе, словно могу этим защитить его от того, что уже произошло. — Я же говорил тебе, Кейд, это была случайность, — голос его звучит покорно. Он повторял мне это столько раз, что я уже не понимаю: то ли он сам в это верит, то ли ему просто плевать. — Такое случается. Топливо путают. Используешь байк для других целей... Крошечная доля чего-то, оставшаяся в баке с другого заезда, может сбить датчики. Я не первый, с кем это случилось, и не последний. Честно говоря, они просто искали повод от нас избавиться. Вечные скандалы отца, его мутные делишки, мои проблемы с «характером» — мы перестали быть выгодным вложением. В лиге освободилось место, и они им воспользовались. Отец — козёл, но это не значит, что это его вина. В этом есть смысл. Если бы мне пришлось работать с Трэвисом Рашем год за годом, я бы тоже нашел повод его вышвырнуть. И всё же это не похоже на всю правду. Ладно, по крайней мере Сайлас больше не поминает старые аварии. Это была странная прогулка по закоулкам памяти, и мне всё еще не по себе от мысли, что я оставлю его в таком состоянии. Но выбора нет. Девочки ждут меня дома, а с Сайласом мы увидимся завтра на треке. — Ладно, мне пора сваливать, пока твой старик не заявился — видеть его не хочу. Поспи. И не думай, что завтра я дам тебе фору только потому, что ты так круто меня сегодня отодрал. Я целую его в последний раз, выбираюсь с этого несчастного матраса и начинаю искать одежду. Звук его смеха согревает меня всю дорогу до самого грузовика. Может, я и правда зря накручивал себя.

***

Весь трек гудит от предвкушения. Начало сезона, народу пока немного, но гонщики рвутся в бой, и воздух буквально наэлектризован. В этом сезоне уже был один заезд, но под эгидой AML, так что Сайлас не смог участвовать. Я думал, он расстроится сильнее, но нет. Аннулированная лицензия запрещала ему гонять, но никто не мешал ему быть моим личным механиком, и ему это, кажется, даже нравилось. Весь день он был в отличном настроении: копался в моем байке как профи, а потом провожал меня к стартовым воротам с широкой улыбкой. К тому же, его задница в комбинезоне выглядит просто божественно. Как персик. Он весь был как ожившая фантазия. Я даже заставил его надеть мою старую розовую кепку на удачу. Он загорел на солнце, разгуливая без джерси, весь в щетине и мазуте. Его короткие аккуратные волосы отросли сверху и теперь живописно растрепаны — теперь я понимаю, почему он так любит запускать пальцы в мои патлы. Солнечные блики в волосах, легкий намек на кудри... мне хочется трогать их постоянно. Они не такие длинные — и не такие красивые — как мои, но в них я вижу физическое отражение того, как он наконец позволил себе стать свободным. И это его заслуга. Он сам над этим работал. Но я знаю, что тоже приложил к этому руку, и от этой мысли меня распирает собственническая гордость, какой я никогда раньше не чувствовал. Возвращаться на байк под взглядом Сайласа было словно возвращаться домой. Я пришел третьим, призовые были копеечные, но мне было плевать. В конце гонки мой «маленький робот» сиял так, будто я выиграл чемпионат мира. Наше появление на людях вызвало меньше драмы, чем я ожидал, но я всё равно не собирался сосаться с ним посреди мотокросса в Мишн-Флэтс. Как бы мир ни прогрессировал, дерьмовых людей всё еще хватает, и мне не хотелось, чтобы какие-нибудь отморозки отделали нас на парковке. Зато я с огромным удовольствием спрыгнул с байка и запрыгнул к нему в объятия, пачкая его грязью и чуть не сбивая нас обоих с ног. Не знаю, притворялся ли он, чтобы не отвлекать меня, или действительно не расстроился, но весь день улыбка не сходила с его лица. Я никогда не видел его таким счастливым. Я уже начал думать, что «депрессивный робот Сайлас» остался в прошлом. И именно поэтому сегодняшний день бьет меня под дых, когда он появляется на треке с выражением лица, от которого у меня внутри всё обрывается. Большинству он, наверное, кажется просто серьезным. Может, чуть более злым, чем обычно. Но я знаю каждую его гримасу, и это — не сосредоточенность. Он выглядит опустошенным. Точно так же он выглядел, когда я нашел его в карьере, когда он стоял на краю и рассуждал, каково это — летать. — Эй, — я подбегаю к нему и беру его за лицо, заставляя посмотреть на меня. — Что случилось? Что не так? Он пожимает плечами и качает головой, уводя взгляд в сторону. Запускает руку в волосы, нервно дергая за пряди. — Ничего. — Пиздёж. Твой старик что-то выкинул? Где этот козел? Сайлас выдает смешок, больше похожий на стон боли. — Нет, Кейд, он ничего не сделал. Я его вообще не видел. — В смысле? — Его нет. Он не пришел домой ночевать, и здесь его тоже нет. Я написал ему, он ответил, что не придет, и больше ни слова. Наступает пауза. Он смотрит куда-то вдаль, а я не знаю, что сказать. Честно говоря, я считаю, что это даже хорошо, что этот урод не явился сюда трепать ему нервы, но если из-за этого Сайлас выглядит таким... мертвым внутри, то радости мало. — Эй, — повторяю я, снова ловя его взгляд. — Я здесь. Ты мне дорог в тысячу раз больше, чем ему когда-либо. Я на твоей стороне. Всё будет нормально. Я почти физически вижу момент, когда его лицо превращается в непроницаемую маску. Голос звучит абсолютно плоско: — Всё и так нормально. Гонки — это единственное, ради чего он всегда приходил. Я потерял карьеру, логично, что я потерял и его. Это было единственное, что ему от меня было нужно. Я, не раздумывая, тянусь к нему, чтобы обнять, но он делает шаг назад и сверкает на меня глазами. — Мы же договорились, что не будем этого делать здесь. Меня словно током бьет. В голове будто всплывает «синий экран смерти». Внутри всё завязывается узлом, который вот-вот лопнет. Прикосновения к Сайласу всегда были моим безотказным способом его успокоить. Его тревоги — это минное поле, которое я никогда не смогу разгадать до конца, но пока я могу касаться его, я знаю, что помогаю. Если он отнимает у меня это, что я еще могу ему предложить? — Мы договорились не сосаться на глазах у местных реднеков, а не избегать любого контакта. Друзья могут обниматься, чувак. Наш город консервативный, но это, блин, не Саудовская Аравия, — выпаливаю я. Сердце колотится. Это от страха, не от злости, но мое тело умеет выражать чувства только через гнев, поэтому слова выходят резкими. Он даже не смотрит на меня. Узел в животе затягивается еще туже. — Пора к старту. Мы скоро начинаем. Он хватает байк и уходит прежде, чем я успеваю что-то ответить. Три месяца я ждал, когда наступит расплата, убеждая себя, что это просто мои старые страхи перед тем, что меня бросят, и что на самом деле всё хорошо. Что ж, на этот раз мне придется извиниться перед своими страхами. Потому что сейчас всё очевидно не хорошо.