Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Гонка прошла как в тумане. Я умею отключаться от всего лишнего, но в этот раз всё было серьезнее обычного. Я знаю, Кейд считает, что мне стоит радоваться тому, что отец меня бросил, но он не понимает. Я и сам, если честно, не совсем понимаю. Просто это больно. Отец — кусок дерьма, но до появления Кейда он был единственным человеком, которому было не плевать, жив я или сдох. Он просил у меня лишь одну вещь взамен, и я не смог ему её дать. Если я не смог ублажить даже такого подонка, как мой отец, как я вообще могу быть достоин кого-то вроде Кейда? Одна половина моего мозга орет, чтобы я бежал, пока мое отравленное существование не заразило его, а вторая бесконечно прокручивает мысли о том, как стать его достойным. Если я смогу убедить его, что способен о нем позаботиться, может, этого хватит. Может, он не уйдет. Нам нужно свое жилье, куда не просочится хаос и нищета наших родителей. Кейд не бросит сестер, и я тоже, значит, дом должен быть достаточно большим для четверых. А значит, мне нужны деньги. Я не скажу Кейду о своем плане, пока всё не продумаю. Он столько сделал для меня и для всех остальных в своей жизни, я обязан показать ему, что он не обязан всегда быть единственным взрослым. Тогда он меня не прогонит. Наверное. Раньше отец пил после гонок, а не вместо них. Без них он, кажется, потерял последний стержень, за который держался. Я вижу его всё реже, и почти всегда он в непотребном виде. В последний раз я видел его четыре дня назад, и он обнял меня впервые за много лет. А до этого, на прошлой неделе, он сказал, что жалеет, что не дал мне умереть вместе с мамой. Отец и раньше говорил такое, но в этот раз слова застряли в голове прочнее обычного. Образы его, мамы и трупа бедного маленького Энтони Тёрнера наполняют мой череп так, что он вот-вот лопнет. Мне всё чаще снится день смерти Энтони, только мой мозг подставляет на место его тела тело Кейда. Ночь за ночью я смотрю, как Кейд ломает шею на треке, а я бессилен это остановить. Я знаю, это просто сон. Знаю, что не должен принимать это близко к сердцу. Но я не могу отделаться от мысли: а вдруг это знамение? В моей голове столько мрачного дерьма, что для рациональных мыслей просто не осталось места. Я сделал всё возможное, чтобы отгородиться от этого и сосредоточиться на гонке. На треке я чувствовал себя гребаной машиной. Круг за кругом, анализ каждого поворота и прыжка — я позволил инстинктам взять верх, оставив эмоции и сомнения позади. Когда я победил, моим первым порывом было найти взглядом улыбающееся лицо отца, и когда я вспомнил, что его сегодня нет, это ощутилось как очередной удар под дых. Победа не важна, — напомнил я себе. — Мне просто нужны деньги. Я был настолько не в себе, что даже не видел, как финишировал Кейд. К тому моменту, как я начал его искать, меня уже окружила небольшая толпа с поздравлениями. Выигрыш ничего не значит, если его нет рядом. Рационально я понимаю, что он где-то здесь, но от того, что я его не вижу, в горле застревает странный, липкий страх. Потеря Кейда кажется вечной угрозой, от которой не скрыться. Это меч, висящий над головой и ждущий момента, чтобы упасть. Мне просто нужно найти его, убедиться, что он в порядке, и подавить этот иррациональный приступ паники, грозящий захватить мой мозг. Я методично прочесываю взглядом каждый дюйм пространства, пока не замечаю в толпе эту дурацкую ярко-розовую джерси. Когда я вижу, с кем он стоит, пульс подскакивает. Я не думаю о вежливости, расталкивая людей, которые пытаются со мной заговорить, и мчусь к нему. Я продираюсь сквозь толпу настолько резко, что и он, и Тристан выглядят вздрогнувшими при моем приближении. — Что случилось? Что произошло? Панику в моем голосе не скрыть. Кейд и Тристан друзья, конечно, но Кейд ни за что бы не пропустил мой финиш, если бы не обратился к Тристану из-за травмы. Широко распахнутые глаза Тристана быстро сужаются, когда он осматривает меня. Мы виделись всего пару раз, и у меня никогда не складывалось впечатления, что я ему нравлюсь. От него всегда веяло холодом. Он чуть выше меня, такой же широкоплечий, но в нем в тысячу раз больше этой суровой житейской закалки. Каждый раз, когда он встает напротив меня, я отчетливо чувствую: он бы не прочь меня прикончить, будь у него подходящий мотив. Мне стоило огромных усилий не зацикливаться на мысли, что он тайно влюблен в Кейда. Ведь может быть миллион причин меня не любить. Я не особо приятный тип — у меня есть доказательства длиной в целую жизнь. Это может быть вообще не связано с Кейдом. Но то, как он едва заметно подается корпусом к своему другу, разглядывая меня — взмыленного психа, влетевшего в толпу с таким треском, что до сих пор не могу отдышаться, — заставляет меня чувствовать себя чем-то, во что он только что наступил. Чем-то опасным, от чего ему нужно защитить Кейда. Или, возможно, я окончательно слетел с катушек, и всё это лишь плод моего воображения. — Отличный заезд, малыш, — говорит Кейд. Его голос и это редкое на людях ласковое обращение переключают мое внимание на него. Он сидит на стопке пивных ящиков, протянув правую руку, он хватает меня за рукав джерси и притягивает к себе. Я придвигаюсь ближе, и он обхватывает меня за талию, по-хозяйски положив ладонь на бедро. Это интимно и собственнически, и это меня немного успокаивает. Даже если это слишком откровенно для такой обстановки. Страх, который я испытывал, когда он потянулся ко мне перед гонкой, исчез, его выжгли иррациональные сценарии худшего конца, пульсировавшие в моем сознании последние десять минут, как лихорадочный бред. Движение Кейда также привлекает моё внимание к его левой руке, лежащей на краю ящика. Тристан медленно обматывает пластырем два его пальца. — Что случилось? — Мне хочется вырвать его руку у Тристана, но самообладания хватает, чтобы не вести себя как полный безумец. Почти. Медик, конечно, наблюдает за этой сценой своим пронзительным взглядом. Словно он знает о каждом моем постыдном импульсе и его совершенно не впечатляет, что некоторые из них мне удается подавить. Кейд отвечает на мой вопрос, пока Тристан продолжает хмуриться. — Всё нормально. Приземлился неудачно, ударил руку о защиту, кажется, растяжение. Просто хотел затейпировать, пока не опухло. Через пару минут буду как новенький. Его пальцы впиваются в мой бок, заземляя меня, хотя мозг продолжает спиралью уходить в ненужные сценарии катастроф. Разговор, который был у нас вчера, всплывает в памяти. Это опасный спорт. Что, если бы Кейд серьезно пострадал, а я был слишком занят своей гонкой, чтобы заметить? Или того хуже: что, если бы я спровоцировал аварию, в которой он бы пострадал? Я пытаюсь дышать, но воздух словно застревает в горле. Ведь именно в этом он обвинил меня после первой гонки — в безрассудстве и создании опасности для него. Отец всегда говорил, что я люблю тянуть людей за собой на дно. Может, находиться рядом со мной опасно для Кейда во всех смыслах. — Сайлас? Его голос и хватка пальцев на моем боку возвращают меня в реальность. Мягкие серые глаза смотрят в мои, и я чувствую себя более беззащитным и обнаженным, чем хотелось бы. Чувство удушья накрывает меня, я знаю, что невежливо молчать, но все возможные слова спутались в клубок, и я не могу вытянуть ни одного подходящего. Кейд снова ловит мой взгляд и говорит чуть более настойчиво: — Слушай, сможешь загрузить мой байк, пока я тут закончу? А я встречу тебя у Форда? Форд разрешает нам хранить мотоциклы у него, не только работать над ними. Это чертовски мило с его стороны и значительно снижает шансы на то, что кто-то из наших кровных родственников украдет их посреди ночи. Я киваю, сглатывая необъяснимый ком в горле. По крайней мере, это задача, на которой я могу сосредоточиться и которую могу выполнить. Боже, почему я чувствую себя таким вдребезги разбитым? Всё же нормально. Нужно еще всего несколько побед, и я смогу предложить Кейду съехаться. В нашем собственном доме. С нашими общими доходами и без родителей, забирающих долю. Мы сможем навсегда завязать с гонками, и мне не придется бояться, что кто-то из нас свернет шею на треке. Тогда я перестану носиться как сумасшедший, а Тристан сможет оставить свои косые взгляды при себе. — Он большой мальчик. Справится и без тебя, — говорит Тристан, не скрывая неприязни в тоне. Да, чем скорее мы переедем в свое жилье, тем быстрее исчезнут все эти проблемы и мои съедающие мысли. Всё просто.

***

К тому времени, как Кейд добирается до мастерской, я уже разгрузил свой байк и убрал его. Мне удалось смыть основную грязь еще на треке, так что я более-менее чист, переодет в треники и футболку и меряю шагами пол мастерской в ожидании его. Сегодняшний день прошел нормально. Отец не пришел, но к этому пора привыкнуть. Я выиграл гонку и заработал еще денег на залог за дом. Кейд получил травму, но ничего серьезного, и его друг был рядом, чтобы помочь. Теперь у нас есть остаток дня, чтобы провести его вместе. Нет абсолютно ничего плохого. Нет никаких причин для этого нарастающего чувства ужаса, которое расползается внутри, вцепляется в ребра и грозит трясти меня до тех пор, пока я не закричу. Что-то ужасное случится. Я просто еще не знаю, что именно. Грохот открывающихся роллет возвращает меня к реальности. На пороге стоит Кейд, тоже в мягком спортивном костюме и худи. Его волосы еще влажные после душа, а на лице играет мягкая улыбка — улыбка только для меня, — которая немного отпускает тиски, сжимавшие меня изнутри. За его спиной закат разливается по горизонту, как кровавое пятно. Я жмурюсь от красноватого блеска, и силуэт Кейда дробится и множится, пока не накладывается на всё остальное. — Эй, — говорит он. — Помоги мне с байком. Мы почти не разговариваем, пока я помогаю ему разгружаться, но мой взгляд постоянно возвращается к пластырю на его пальцах, и я знаю, что он это замечает. Он смотрит на меня с нежностью, но в его глазах читается беспокойство. Что лишь подтверждает: я веду себя так же странно и взвинченно, как и чувствую себя. Когда всё убрано, я жду, что Кейд начнет вытягивать из меня объяснения. Но я не ожидал, что он схватит меня за ворот футболки и попятит назад, пока я не впечатаюсь спиной в стену так, что из легких выбьет воздух. Я едва успеваю вдохнуть, как он впивается в меня поцелуем — глубоким и грязным, снова лишая меня дыхания. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, наши тела плотно прижаты, он наваливается на меня всем весом, вжимая в стену, и я чувствую его полувозбужденный член у своего бедра. Он отстраняется всего на пару дюймов — ровно настолько, чтобы мы всё еще дышали одним воздухом, и я не мог сбежать от его взгляда, которым он пригвоздил меня к месту. — Что сегодня происходило? В твоей голове? Я мог бы прикинуться дураком, но смысла нет. Мы оба знаем, что мое поведение было еще более странным, чем обычно. — Не знаю. Не знаю, что со мной не так. Наступает пауза, Кейд делает глубокий вдох и выдох, и тишина кажется гнетущей для нас обоих. Кейд не сводит с меня глаз, и я цепляюсь за этот взгляд, как за спасательный круг. — Тебя расстроило, что отец не пришел? — Нет. Технически, это не ложь. «Расстроило» — не то слово, которое я бы использовал. Кейд щурится, и я чувствую себя головоломкой, которую он пытается разгадать. — Ты ревновал к Тристану? Тут я дергаюсь, потому что это куда более унизительно и куда ближе к истине. — Не знаю, — выдавливаю я. — Мне не нравится, когда тебе больно. Но еще мне не нравится, когда он тебя касается. Дело не в том, насколько он хорош собой, а в том, что он — это не я. Всё это сплетается и заставляет меня чувствовать… что-то. Трудно разобрать, что из этого рационально, а что нет. Кейд хмыкает, как будто в моих словах есть смысл, хотя его там явно нет. — Я знаю, мы мало говорим о том, что между нами, — я стараюсь не задерживать дыхание, пока тонкий голосок в мозгу шепчет: «Вот оно, сейчас он скажет, что я слишком сумасшедший и с него хватит». — Но ты же знаешь, что я твой, верно? Черт. Я этого не знал. — Мне нравится, что ты так оберегаешь меня. Для меня это в новинку. Пожалуй, мне это даже слишком нравится, — он усмехается, продолжая наступать на меня, словно я — добыча, которую он готов проглотить. — Но тебе незачем ревновать, ясно? Пока он говорит, его рука опускается на мой пах. Одна его близость уже заставляла кровь прилить вниз, и мне не требуется много времени, чтобы полностью встать в его ладони. Кейд опускается на колени, неповрежденной рукой стягивает мои штаны и освобождает мой член. Что лишь напоминает мне о его травме, то, насколько я его хочу, должно быть последним, о чем ему стоит беспокоиться. — Кейд, твоя рука. Не надо… — Тсс, — перебивает он меня, наклоняясь вперед и слизывая каплю с головки, от чего я невольно содрогаюсь. — Мне не нужна рука, чтобы использовать рот. Покажи мне, кому я принадлежу, малыш. Его глаза широко распахнуты, щеки раскраснелись. Вид его на коленях передо мной — такого открытого и доверчивого — делает со мной что-то неописуемое. Я обхватываю его затылок ладонью, удерживая на месте, большой палец ласкает мягкую кожу его щеки. Я начинаю медленно, толкаясь между его губ в мокрое, гостеприимное тепло его рта, подавляя стон от этого ощущения. Язык Кейда скользит по стволу, пока я двигаюсь, словно он отчаянно хочет распробовать каждый дюйм. Его пальцы — за исключением травмированных, которые нелепо торчат в сторону — впиваются в мои бедра. От него волнами исходит отчаяние, которое подпитывает мое собственное в бесконечном цикле. Мое дыхание становится тяжелым, и прежде чем я успеваю осознать это, я перехожу от нежных движений к резким толчкам. Я вхожу так глубоко, что при каждом движении головка задевает его горло, вырывая из него сдавленные звуки, от которых у меня всё внутри сжимается. Я чувствую пульс в собственном горле. Кажется, что каждая частичка меня сейчас тонет в Кейде, и я хочу только большего. Комната наполняется тяжелыми звуками: моим хриплым рычанием и его влажным хрипом. Слезы текут по его лицу, с подбородка тянутся нити слюны и предэякулята — зрелище, которое должно бы отталкивать. Вместо этого я свободной рукой размазываю эту влагу по его лицу, заставляя его красную, пятнистую кожу блестеть. Его пальцы всё еще мертвой хваткой вцепляются в мои бедра. Каждая точка контакта, какой бы крошечной она ни была, кажется электрической. Только поэтому я замечаю, когда одна его рука соскальзывает с моей ноги и тянется к собственному паху. Я вижу мокрое пятно на его вставшем члене — кричащее доказательство того, насколько он возбужден, — и это заставляет меня почувствовать себя зверем. Вот где наше место. Вот почему он принадлежит мне. Покрытый мной. Заполненный мной. Пропитанный моим вкусом и запахом, тонущий во мне до тех пор, пока мы не сплетемся так тесно, что никто и никогда не сможет разорвать эту связь и причинить нам боль. Кейд стонет, его тело напрягается, и мокрое пятно между его ног темнеет и расползается. Я теряю контроль. С рыком я зарываю пальцы в его волосы и крепко держу, толкаясь в его горло глубже, чем считал возможным. Его мышцы спазматически сжимаются вокруг меня, будто умоляя остаться, и звуки его удушья достигают апогея. Я срываюсь вместе с ним, изливаясь ему в горло, глядя, как темнеет его лицо от нехватки воздуха. На мгновение я чувствую такое насыщение, что готов рухнуть. Вся эта беспокойная тревога, которая терзала меня весь день, наконец затихает. Знание того, что Кейд будет ходить, помеченный мной изнутри и снаружи, приносит покой. Но потом наступает реальность. Я резко отстраняюсь, вырывая еще твердый член из его рта так быстро, что морщусь, когда он задевает зубы. Но ему нужен гребаный кислород. Кейд делает огромные, жадные глотки воздуха. Его грудь вздымается и опускается, воздух входит и выходит с влажным звуком, который секунду назад разжигал мою кровь, а теперь заставляет желудок сжаться. Я не могу поверить, что только что испытал лучший оргазм в своей жизни, едва не задушив Кейда до смерти. Он выглядит уничтоженным, и даже сейчас вид его разбитого, перепачканного слюной и спермой лица и припухших губ заставляет мой член дергаться. Он даже говорить не может. Всё еще пытается отдышаться, покачиваясь на коленях и глядя на меня затуманенным взглядом. И всё потому, что мне нужно было… Что? Заявить на него права? Может быть, я и правда токсичен. Эта мысль падает в желудок тяжелым камнем, и на этот раз я принимаю оцепенение, которое расползается по моему сознанию.