Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Меня будит грохот внизу, за которым следует приглушенная ругань. Сначала я думаю, что это отец наконец-то притащился домой, пока не слышу знакомый голос. Кейд? Я сползаю с матраса, протирая глаза, и бегу вниз посмотреть, что происходит. На мне только треники, но если это грабители, пускай убивают меня полуголым. Внизу всё еще темно, но света с крыльца достаточно, чтобы разглядеть Кейда и фигуру покрупнее — Тристана, если я не ошибаюсь. Они втаскивают третьего человека в прихожую. — Папа? Кейд и Тристан поднимают на меня глаза, но отец остается висеть между ними мешком. Такую неприкрытую жалость на их лицах я бы предпочел не видеть больше никогда в жизни. — Привет, малыш, — говорит Кейд тем самым мягким голосом, который он приберегает для случаев, когда беспокоится за меня. Я не понимаю, почему он так деликатен, но от этого обращения я всё равно краснею до корней волос. Надеюсь, в темноте Тристан не заметит. — Что случилось? — Слишком много принял «на грудь» в «Последнем стакане», но в больницу ехать наотрез отказался, — отвечает Тристан, всё еще находясь в профессиональном режиме, пока Кейд сверлит меня печальным взглядом. — Кейд сказал, что тебе утром на работу, так что мы решили забрать его после смены и привезти домой сами, чтобы тебе не пришлось подрываться среди ночи. Всё звучит логично, но между ними чувствуется какая-то недосказанность, какая-то суета, которая наводит на мысль: это не вся история. Зная отца — за ним всегда тянется двойное дно. Оцепенение сковывает меня, пока я тяжело спускаюсь по лестнице. Я помогаю им дотащить его и сгрузить на диван. Я поворачиваюсь к ним, неловкость зависает в комнате густым облаком. — Спасибо, парни. Я ценю это. Вам пора по домам, выспитесь. Кейд смотрит на меня, наклонив голову набок, как немецкая овчарка. Я знаю, что веду себя с ним подчеркнуто официально, но я не могу подпустить его ближе. Чувствую, что если подпущу — рассыплюсь. Когда он заговаривает, его тон тихий и интимный, и он делает шаг ко мне. У меня внутри срабатывают все тревожные колокольчики. Я хочу, чтобы он ушел от отца как можно скорее, будто семейное проклятие Рашей может передаться ему просто через близость. — Сайлас, я могу остаться и помочь. Тебе не обязательно разбираться с этим дерьмом в одиночку. Я отступаю на шаг, уходя из зоны досягаемости, и притворяюсь, что не вижу, как гаснет его лицо. Тристан наблюдает за этой сценой своим орлиным взором, и на долю секунды мне хочется ударить его в эту невозмутимую физиономию. — Всё нормально. Он проспит до утра, ничего особенного. И ты прав, мне рано вставать. Иди домой, проверь сестер. Мой голос звучит отстраненно. Мир перед глазами то расплывается, то вновь обретает четкость, как в калейдоскопе. Я пытаюсь удержать маску нормальности, но кажется, что по ней пошли трещины и мое безумие просачивается наружу. Это заставляет меня закрыться еще сильнее. Уверен, Кейд назвал бы меня сейчас «роботом в терминальной стадии», если бы не был так сильно задет. Но это проблемы Сайласа из будущего. — Ладно, — говорит он, сжимаясь. — Позвони, если понадоблюсь. Наверное. Они с Тристаном обмениваются многозначительным взглядом, прежде чем уйти, но я не могу понять, что он значит — я слишком занят тем, что пытаюсь дышать. Вдох. Выдох. Спину ровно. Лицо нейтральное. Кажется, вместо крови по жилам течет отработанное машинное масло — густое, липкое, тянущее руки и ноги к земле. Я провожаю их до двери. Кейд коротко целует меня перед уходом. И хотя я отвечаю на поцелуй, это не стирает тревогу с его лица. Он так переживает за меня. Он такой чертовски хороший, до мозга костей. Я мог бы прожить тысячу жизней и никогда не заслужить кого-то настолько чистого, яркого и живого, как он. Когда дверь закрывается, в этом звуке слышится окончательность, и я наконец могу вздохнуть. Здесь может быть сыро и паршиво, но, по крайней мере, здесь я знаю, чего ждать. Я механически привожу отца в порядок. Подкладываю подушку под бок, чтобы он не захлебнулся рвотой во сне, ставлю рядом ведро в надежде, что он его найдет. Оставляю воду и аспирин под рукой. Я уже собираюсь уйти к себе, когда слышу движение. Оборачиваюсь — луна освещает лицо отца холодным белым светом. Он похож на охотника, затаившегося в кустах, и смотрит на меня с той же хищной сосредоточенностью, которую раньше приберегал для гоночных дней. Обычно, чем больше он пьет, тем громче становится. Но это — та самая концентрированная тишина, которая выбивает дух из легких. Я замираю, как кролик под прицелом. — Подойди сюда. — Он говорит тихо, но голос, кажется, гремит на всю комнату. Послушание, которое он в меня вдалбливал годами, заставляет мои конечности двигаться вопреки воле. Прежде чем я успеваю осознать, я уже сижу на ковре перед ним. Колени подтянуты к груди, как у ребенка, я чувствую себя маленьким и хрупким под его взглядом. Когда его пальцы ложатся мне на колено, я заставляю себя не вздрогнуть. Не знаю, почему вообще хочу этого. Он ведь никогда по-настоящему меня не бил. — Не хочу, чтобы ты волновался, Сайлас, — говорит он, будто я понимаю, о чем речь. — Я знаю, что всё это плохо на тебя влияет. Ты слишком похож на мать. Я не позволю тебе и дальше торчать в этом доме, сходя с ума всё больше и больше. Он замолкает, а я не знаю, что ответить. В голове миллион слов. Я хочу спросить его, почему, когда он говорит о ней, это всегда звучит так, будто он винит маму за её состояние, словно она могла это контролировать. Но эти мысли вызывают обрывки воспоминаний, от которых я снова чувствую себя испуганным ребенком, и мне хочется умолять его защищать меня вечно. Вместо этого я молчу. Как всегда. Его грубые пальцы обхватывают мое запястье, сжимая до боли, и в горле становится тесно. Я с трудом сглатываю, но так и не нахожу слов. Когда я заставляю себя посмотреть ему в глаза, я вижу в них слезы. В эти редкие моменты честности кажется, что ко мне вернулся хотя бы один из родителей, и я хочу вцепиться в этот миг. — Я обещал, что защищу тебя, помнишь? Я снова увезу тебя далеко-далеко, туда, где она не сможет тебя достать, — бормочет он. Слова заплетаются, он неуклюже тычет пальцем мне в висок. Словно мама каким-то образом дергает за ниточки в моем перекрученном мозгу прямо из могилы. — Всё будет как раньше. Мне нужно еще немного времени. Я знаю, ты меня не всегда любишь, но я оберегал тебя. Я не дам ей разрушить твою жизнь так, как она разрушила мою. Как она разрушила мою. Слова отдаются во мне пульсацией. Я знаю, что он не в себе, когда говорит, что пребывание здесь делает меня похожим на неё. Это пьяное преувеличение, и я его игнорирую, как обычно. Но он прав в том, что я — это она. Вероятно, в гораздо большей степени, чем я осознаю. Понятия не имею, что он видит, когда смотрит на меня, и от этой мысли меня бросает в дрожь. Что еще хуже — передо мной встает образ Кейда через двадцать лет. Вот он лежит на этом диване на месте моего отца, оплакивая жизнь, потраченную впустую на попытки любить кого-то слишком сломанного, чтобы быть любимым. Отравляя самого себя в процессе, пока оба не засохнут на корню и не умрут. По крайней мере, крах жизни моего отца — не моя вина. Я делал всё, чтобы соответствовать его ожиданиям, чтобы отплатить за все жертвы, которые он принес ради моего спасения. Может, я часто его подводил, но я старался. Для Кейда еще не поздно уклониться от этой пули. — Я знаю, пап. — Я позволяю себе положить голову на его руку, которой он всё еще сжимает меня. Я жду привычного оцепенения, но на этот раз его обгоняет отчаяние. Желудок скручивает, кожа становится холодной и липкой, как у трупа. Каждая клетка моего тела ноет от боли при мысли о потере Кейда, но я не могу отрицать очевидное. Я не могу позволить Кейду пройти через всё это. Мне удается сдержать большинство слез, но одна всё же скатывается и падает на обветренную кожу отца там, где она касается моего лица. — Спасибо, — шепчу я. И я действительно это чувствую. — Ты был таким маленьким, — шепчет он, голос затихает, сон забирает его. — Ты даже не плакал. Как маленький трупик. И потом ты тоже никогда не плакал. Сайлас, мой маленький призрак. Он наконец засыпает. Мне хочется зарыдать в голос, чтобы доказать ему, что он не прав. Хочется кричать и выть, выпустить этот пульсирующий узел эмоций, застрявший в горле, пока я не пойму, чем заслужил всё это. Но, кроме той единственной слезы, ничего не выходит. Его слова выели меня изнутри, оставив лишь оболочку. Я сижу так долго, слушая его дыхание. Из всех воспоминаний, что штурмовали мое сознание последние дни, были те, которые я держал под замком. Сейчас их края царапают мой мозг. Они умоляют впустить их. Может, стоит впустить. Я пытался убежать от прошлого, но оно продолжало преследовать меня, сводя с ума и внося хаос в жизнь Кейда. Может, если я сдамся, то, что должно произойти, наконец произойдет. Потеря Кейда может убить меня, даже если это к лучшему. По крайней мере, всё закончится.