Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Я не знаю, сколько часов прошло с тех пор, как кто-то в последний раз выходил сюда, чтобы поговорить со мной, но я думал, что они наконец-то поняли намек. Говорить не о чем. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Звук закрывшейся сетчатой двери подсказал мне, что мое короткое окно одиночества снова захлопнулось. Очередная пустая жестянка из-под газировки опрокидывается на землю с приятным звоном. Я продолжаю делать то же самое, что делал со вчерашнего дня: позволяю ощущениям заземлить меня, фокусируюсь на крошечных деталях настоящего, чтобы держать свой мозг на поводке и не давать себе думать о том, как только что развалилась моя жизнь. Трава колет локти, кожа зудит от раздражения, потому что я лежу здесь слишком долго. Отблеск солнца на оставшемся ряду банок дает понять, что день уже в самом разгаре. Ветерок доносит до меня запах леса, напоминая, что я дома, а оружие в моих руках — какое бы жалкое оно ни было — это единственное, что я могу контролировать. Дзинь. Еще одна банка легла. Грязь и гравий хрустят под ногами того, кто остановился в паре футов за моей спиной. — Я думала, ты избавился от всех пушек в доме после того, как твой отец уехал в первый раз? — Уиш. Мама, должно быть, вызвала подкрепление. Дзинь. Осталось всего две банки, но мне всё еще не стало лучше, так что придется раздобыть еще. Рядом со мной стоит бутылка виски, которая уже почти сутки жжет мне сознание, и если у меня закончатся мишени, ничто больше не будет отвлекать меня от того, чтобы её открыть. — Избавился, — бросаю я, отказываясь оборачиваться и смотреть на неё. — Я не идиот. Это всего лишь пневматика. Она эти банки-то едва сбивает, не говоря уже о том, чтобы причинить кому-то вред. — Винтовка сделана под настоящую, и ощущение приклада, упирающегося в плечо, пока я жму на спуск, возвращает некоторые из немногих счастливых воспоминаний о времени, проведенном с отцом в детстве. Мысль о том, чтобы выбросить и её тоже, причиняла больше боли, чем я готов признать. Но вслух я этого не говорю. Повисает долгая пауза — Уиш обдумывает, с какой стороны ко мне подступиться, но я её игнорирую. У меня нет сил с ней спорить. — Крис звонила мне. Сказала что-то о том, что ты предложил Сайласу переехать, а теперь Сайлас не берет трубку, и ты, оказывается, торчишь здесь всю ночь с бутылкой сивухи, палишь по банкам и изображаешь из себя своего папашу. Она сказала, что ты даже с девчонками не разговариваешь, Кейд. Она реально напугана. Всё так же не глядя на неё, я подхватываю стоящую рядом бутылку и машу ею в воздухе. — Я даже печать не сорвал. Можешь отзывать гончих. Я никому не причиняю вреда. С глубоким вздохом Уиш опускается на землю рядом со мной. Она поджимает под себя ноги, садясь достаточно близко, чтобы я чувствовал тепло её тела, но не касаясь меня. Осторожно она берет бутылку и переставляет её чуть дальше. Как будто это может меня остановить. — Что случилось? — спрашивает она. — Я не хочу об этом говорить. — Дзинь. — Придется. Либо ты скажешь мне, либо я выслежу Сайласа и вытрясу ответ из него. От мысли о том, что она будет искать его и увидит пустой дом, у меня сводит желудок. Вся боль, которую я замуровывал внутри, вспыхивает с новой силой, и я наконец поворачиваюсь к ней. — Удачи. Он в гребаной Канаде. Его отец решил, что они переезжают, и они уехали. И мне самому не нравится, что единственное, до чего я могу сейчас додуматься — это стрелять и пить, но у меня, знаешь ли, не было блестящих примеров для подражания в этом вопросе. Я решил, что чертова пневматика — меньшее из двух зол, так что я буду лежать здесь и расстреливать банки, пока мне не расхочется открывать этот гребаный виски. И если кто-нибудь еще хоть раз упомянет, как сильно я похож на отца, пока я этим занимаюсь, я, клянусь Богом, окончательно сорвусь. — К концу тирады мое дыхание становится тяжелым, а Уиш смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Мне требуется больше усилий, чем когда-либо, чтобы сохранить спокойствие, когда я продолжаю: — Я, блядь, стараюсь. Ясно? Обдумав мои слова, она в конце концов кивает. Уиш рассеянно выдирает травинки, глядя вдаль, позволяя тишине окутать нас обоих, пока мой гнев утихает. Каждый раз, когда волна ярости отступает, внутрь пытается просочиться что-то похожее на горе, но я не позволяю. Я отбиваюсь от обоих чувств тем онемением, которое могу наскрести без помощи химии, и возвращаю внимание к последней банке. Дзинь. Это перестало приносить удовлетворение еще пару часов назад. В конце концов, я первым нарушаю молчание. — Я правда думал, что у нас есть шанс, Уиш. Думал, мы сможем подняться выше всего того дерьма, в котором родились, и не превратимся в своих родителей. — Я усмехаюсь, но в этом нет ни грамма веселья. — И посмотри на нас теперь. Я здесь, творю ту же херню, что и отец, а он с Трэвисом, делает то же самое. Мы никогда не могли стать другими. Это у нас в крови. — Полная бутылка виски говорит об обратном, Кейд, — произносит она. — Ты прав. Ты стараешься. Потребовалось много сил, чтобы не напиться до комы прошлой ночью, когда у тебя была любая возможность. — Уиш протягивает руку, проводит пальцами по моим волосам и заставляет посмотреть ей в глаза. — Наверное, сейчас тебе так не кажется, но я готова поспорить, что Сайлас тоже старается. Понаблюдав за своей матерью всю жизнь, ты сам знаешь, как невозможно бывает уйти от того, кто убедил тебя, что его абьюз — это то, чего ты заслуживаешь. Любой видит, как сильно он тебя любит, так же как мы видим, как его отец трахает ему мозг. Не списывай его со счетов только потому, что он проиграл этот один бой. Дай ему возможность пробовать дальше. — Из Канады? — Я скептически выгибаю бровь. Ситуация кажется такой безнадежной, будто её заварили наглухо. Уиш качает головой с измученным видом. — У тебя есть телефон, милашка. Я знаю, что твое сердце разбито, но если он всё еще заперт в аду, разве не стоит подняться над своей болью, чтобы напомнить ему, что его всё еще любят? — Да, может быть. — Я тоже начинаю вырывать клочья травы, отворачиваясь от неё, чтобы она не видела того мученического выражения, которое наверняка появилось на моем лице при этой мысли. Если бы я мог вырвать Сайласа из лап его старика, я бы сделал это не раздумывая. Но он мне не позволяет. Уиш остается еще на какое-то время, мы сидим в тишине. Это нетипично для нас двоих, но это тот самый редкий случай, когда у нас обоих закончились слова. Уходя, она целует меня в макушку и забирает виски с собой. Я благодарен ей за это, потому что у меня как раз заканчивались причины его не открывать. Достав телефон, я провожу еще полчаса в спорах с самим собой, стоит ли отправлять ему сообщение, а потом хрен знает сколько времени пишу его. Нажав «отправить», я пытаюсь представить его лицо, когда он будет это читать. Если я не могу спасти его от Трэвиса, то хотя бы оставлю ему напоминание о том, что я хочу это сделать. Напомню ему, что, с моей точки зрения, он заслуживает спасения.