Stupid Dirty/ Глупо Грязно (Possum Hollow #1)

Мы едва миновали Мишикот, а груз всего произошедшего уже, кажется, вжимает меня в пассажирское сиденье. Я думал, что продержусь хотя бы до границы округа, а то и штата, прежде чем окончательно сломаюсь. Но я физически чувствую, как воля к жизни вытекает из меня, словно грязная вода из ванны. Глядя в окно, я рассматриваю руины средней школы, которая когда-то обслуживала этот район. Кажется, её закрыли в девяностых из-за оттока населения, когда власти экономили деньги, объединяя школьные округа. Это случилось примерно в то же время, когда все вокруг начали массово варить мет, чтобы хоть как-то выжить. Не нужно иметь диплом о высшем образовании, чтобы догадаться, почему пустующее здание частично выгорело вскоре после того, как окна заколотили досками. Видимо, деньги, которые потребовались бы на расчистку территории, лучше потратить на что-то другое, потому что эти руины стоят тут, на окраине города, сколько я себя помню. Старое здание, выпотрошенное мародерами и наполовину обугленное, брошено медленно разрушаться год за годом, пока окончательно не превратится в пыль. Как и всё остальное в этих краях. Голос отца, бубнящий без умолку о Канаде — навязчивое жужжание в моих ушах. Я пытаюсь от него отгородиться, но он настырный. Думаю, резкий отказ от выпивки дает о себе знать: последний час он весь в поту, нервничает и ни на секунду не затыкается. Мой язык кажется распухшим, рот словно набит ватой, а веки отяжелели. Даже просто повернуть глаза, чтобы посмотреть на школу, стоит титанических усилий, и к тому моменту, когда она скрывается из виду, я чувствую себя еще более измотанным, чем раньше. Поверх голоса отца накладывается другое, более настойчивое жужжание, и сопутствующая вибрация заставляет меня опустить взгляд. Телефон у меня в руке, экран светится уведомлением. КЕЙД: Новое сообщение Большой палец дрожит слишком сильно, чтобы я мог нормально свайпнуть, поэтому получается только с нескольких попыток. Не знаю почему. Сайлас. Не позволяй этому ублюдку убедить тебя, что ты обуза. Это не так. Я знаю, что подшучивал над тем, как спас твою задницу в карьере, но на самом деле это ты спас меня. Ты из нас двоих сильный. Моя жизнь никогда не была лучше, чем когда в ней появился ты. Ты мой герой, и я люблю тебя. Никогда не забывай об этом. Сложный узел эмоций стягивает мое сердце, сжимая его до тех пор, пока не остается места для удара. Время замирает, пока слова впитываются в мой онемевший мозг. Я закрылся, чтобы не пускать внутрь воспоминания о маме, папе и всём том, что хотел забыть, но вместе с этим я закрылся и от мыслей о Кейде, а теперь они прогрызают себе путь обратно. Я уже скучаю по тому, как он смеется над собственными шутками или слишком сильно загорается идеей, которую мы никогда не сможем осуществить. Скучаю по тем тихим, понимающим взглядам, которыми мы иногда обмениваемся с Мэдди, когда Кейд и Скай подначивают друг друга в своем ребячестве. Скучаю по тому, как всё во мне успокаивается, когда он засыпает, положив голову мне на грудь. Может быть, это ошибка. — Вот, в этом-то и дело. Очнись. — Голос отца врывается в мои мысли только потому, что он перегибается через центральную консоль, хватает меня за плечо и трясет. Я резко поворачиваю голову, чтобы понять, чего он хочет. — Вот почему тебе нужно быть в дороге. Вся эта хандра до добра не доведет, ты уже в полукататоническом состоянии. Ты слишком, черт возьми, на неё похож. Поэтому тебе нужно побеждать. Это держит тебя в фокусе. Если бы тот гребаный чиновник, которому я заплатил, сдержал слово и не стал тебя проверять, ничего этого не случилось бы. Я не собираюсь вытаскивать тебя из ванны, полной крови, Сайлас. Я, блядь, отказываюсь это делать. Слова вытекают из его рта как нефтяное пятно — тяжелые и токсичные. В них зарыто слишком много всего, чтобы я мог выцепить что-то одно, поэтому я просто пялюсь на него, надеясь, что он объяснит. Но он этого не делает. Вместо этого он хлопает меня по щеке в грубом подобии родительской ласки. Его глаза покраснели — не пойму, то ли от эмоций, то ли от детокса, то ли от всего сразу. — Всё будет просто отлично. — Не знаю, кого он пытается убедить: меня или себя. Я прокручиваю всё это в голове, предложение за предложением, пока не формулирую вопрос, который хочу задать. — Что значит — ты кому-то заплатил? Отец вздыхает с тем самым лицом, которое делает всегда, когда считает меня незрелым или наивным. Я всегда это ненавидел, а сейчас чувствую, что меня может вырвать. — Всё нормально. Все так делают. У тебя была полоса неудач, и я видел, как ты сникаешь. Я подумал, что тебе просто нужна небольшая встряска, вот и всё. Если бы он не стал проверять твой гребаный бензобак, как обещал, ничего бы не случилось. Ты победитель, как и я. Тебе просто нужен пинок время от времени, чтобы ты перестал копаться в себе. Кейд был прав. Это действительно была его вина, а я, идиот, давал ему кредит доверия. Закрыв глаза, я пытаюсь унять пульсацию в висках, но безуспешно. Он только что вывалил на меня слишком много информации, и голова, кажется, сейчас взорвется. — Ты хочешь сказать, что ты реально жульничал, потому что думал, будто депрессия у меня из-за проигрышей? Его глаза мечутся между мной и дорогой, затем он пожимает плечами, типа «дело житейское». — Это не жульничество! Просто небольшая помощь. Я же говорил, что всегда буду о тебе заботиться, разве нет? Я не позволю тебе закончить как она. Я обещал. Пульсация усиливается. Его логика настолько извращена, что мне приходится подавлять желание придушить его этой самой логикой. — Значит, ты жульничал, потому что мне нужно было побеждать, ведь если бы я не побеждал, я бы впал в депрессию и в итоге покончил с собой? Потому что я — вылитая мать. Это у меня в крови. А ты просто «хороший человек в эпицентре бури», голыми руками сдерживающий этот поток безумия, пытаясь спасти свою семью? Он моргает с растерянным видом. — Мы не должны об этом говорить. Всё это в прошлом. Игнорируя его, я продолжаю. — И это не имело никакого отношения к тому, что ты хотел денег, славы или повторения собственной паршивой карьеры? — Сайлас, — предупреждающе рычит он, терпение явно на исходе. Но я уже закусил удила. Он вышиб из меня оцепенение, и теперь я в ярости. Я давно не чувствовал такой злости, и это ощущается фантастически. Теперь я понимаю, почему Кейд так от этого кайфует. — Ты когда-нибудь задумывался, что я мог быть в депрессии из-за того, что мы вечно были в дороге? Думаю, большинство людей скажут тебе, что отсутствие друзей, отсутствие семьи и ничего, кроме работы — это чертовски депрессивно. Вероятно, это куда более весомый фактор, чем та «сломанная химия мозга», которую я унаследовал от мамы. Он выглядит потрясенным. Я никогда в жизни так с ним не разговаривал, и очевидно, что он не знает, как на это реагировать. — Я — твоя семья, Сайлас. У тебя был я. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох через нос, пока боль в голове продолжает пульсировать в такт сердцебиению. — Останови машину. — Что? Теперь рычу уже я. — Останови, блядь, машину, пока я тебя из неё не выкинул. Бормоча ругательства под нос, отец сворачивает грузовик на грунтовую обочину длинного участка шоссе. К счастью, это глушь, так что свидетелей нашей внезапной остановки посреди трассы нет. Когда грузовик замирает, единственные звуки, которые я слышу — это щелчки остывающего двигателя и наше тяжелое дыхание, пока отец пялится на меня дикими глазами. — Сайлас, что происходит? Я смотрю ему прямо в глаза и чеканю слова, чтобы он понял: я серьезен. — Я не поеду. — Что? Куда? — В Канаду. Тебе стоит поехать и начать всё с чистого листа. У тебя там друзья, как ты сам сказал. Но я не поеду. Я остаюсь в Поссум-Холлоу. На самом деле, ты можешь катиться куда угодно, но Поссум-Холлоу я хочу оставить себе. — Сайлас, ты не можешь... — Могу. — Я перебиваю его прежде, чем он начнет изрыгать очередную порцию бреда. — Я знаю, что ты хочешь как лучше, но я взрослый человек и могу о себе позаботиться. Оставь себе мой байк, оставь себе мои деньги. Всё, чего я хочу — это дом и Поссум-Холлоу. Воцаряется долгая пауза, он смотрит на меня, не понимая, шучу я или нет, и до него наконец доходит реальность ситуации. Я его ненавижу. Но он всё еще мой отец. Он когда-то спас мне жизнь. Всё мое тело обмякает, и я смотрю на него с тем остатком привязанности, что еще теплится между нами. — Пожалуйста, пап. Я знаю, что ты ненавидишь это место так же сильно, как ненавидишь нянчиться со мной. Тебе нужно начать сначала. И мне тоже. Давай просто наконец отпустим это, ладно? Он сглатывает. Его глаза покраснели еще сильнее, и я вижу, как он борется с собой, не зная, как поступить. Уверен, огромная часть его хочет сделать то, что он делал всегда — приказать мне подчиниться. Но я также вижу, как он устал. — Ты правда этого хочешь? — Да, пап. Забирай деньги и начинай сначала. Я справлюсь. В момент, когда он принимает решение, его взгляд смягчается, и он будто стареет прямо на глазах. Я вытаскиваю свою спортивную сумку с заднего сиденья, не желая затягивать этот момент, на случай, если он передумает. — Уверен, что не хочешь забрать байк? Ты же его любишь, — тихо говорит он, всё еще выглядя ошарашенным. — Нет, это ты его любишь. Я, пожалуй, завязал. — Я киваю, и эти слова звучат как истина. Тень улыбки трогает уголок моего рта. Я открываю дверь, спрыгиваю из кабины на землю. Рюкзак на плече, в сумке — одежда. Всё остальное в этом грузовике принадлежит ему. Мне это не нужно. — Как ты доберешься обратно? — спрашивает он прежде, чем я успеваю закрыть дверь. — Меня подбросят. Мы смотрим друг на друга. Никто из нас не шевелится, пока я наконец не закрываю дверь с мягким щелчком. Он сидит так еще несколько минут, и я вижу, как он прокручивает что-то в голове. В конце концов, он бросает на меня последний взгляд, переключает передачу и выезжает обратно на трассу. Я стою один, глядя ему вслед. Мой байк в кузове становится всё меньше и меньше, пока не превращается в черную точку, исчезающую за горизонтом. Когда адреналин и эмоции наконец утихают, я достаю телефон, чтобы сделать звонок. Надеюсь только, что он возьмет трубку, иначе мне конец.