Глава 37 Кейд
5 мая 2026 г., 19:03
Все время, пока я ехал сюда, мои пальцы выбивали нервную дробь по рулю. Я заставляю себя разжать челюсти и расслабить шею, будто физическое расслабление сможет сделать этот момент менее шатким. Слава богу, мне удалось не притронуться к виски, иначе сейчас за рулем была бы Уиш, и у меня было бы еще меньше возможностей хоть на что-то отвлечься.
Я не знаю, что ожидаю увидеть, добравшись до точки, которую Сайлас скинул мне на карте. Я предполагал, что у них с отцом случилась дикая ссора, раз тот бросил его буквально на обочине шоссе. Поэтому, когда я наконец вижу его — целого, без синяков и крови, — по венам разливается облегчение. Вывернув на обочину, я первым делом хочу выскочить из кабины и броситься к нему.
Но что-то меня останавливает. Я вылезаю медленно, наблюдая за Сайласом. Он встает и ждет, пока я подойду. Он кажется таким маленьким здесь, один, с парой сумок, посреди бесконечного, растянувшегося никуда «ничего». В его взгляде читается тепло, но он не произносит ни слова и не делает шага навстречу.
Жизнь научила меня, что ковер могут выбить из-под ног в любую секунду, и это заставляет меня быть осторожным.
— Ты в порядке? Где Трэвис?
Сайлас шмыгает носом. Когда я останавливаюсь в паре футов от него, он отстраняется, обхватывая себя руками, будто ему холодно, несмотря на полуденный зной.
— Он уехал, — говорит Сайлас. — Я сказал ему убираться. Ты был прав: я не хотел уезжать. Кейд, мне так жаль...
Он делает шаг ко мне, протягивая руку, но я уклоняюсь. Теперь моя очередь обхватывать себя руками, и мы становимся похожи на двух маленьких детей, забившихся в свои раковины и смотрящих друг на друга через эти три фута воздуха, которые сейчас кажутся шире Гранд-Каньона.
Закусив губу, я пытаюсь сообразить, что именно хочу ему сказать.
— Ты остаешься? По-настоящему?
Он кивает. — По-настоящему. Даже если ты не сможешь простить меня за то, что я сбежал, я всё равно буду здесь.
Мое сердце немного надламывается при виде того, как он стоит здесь совсем один и извиняется за то, с чем ему вообще не следовало сталкиваться. Этого достаточно, чтобы последние бастионы моей защиты рухнули. Я сокращаю дистанцию.
— Черт, малыш, я не злюсь, — говорю я, притягивая его к себе. Сначала он остается неподвижным, но через пару секунд, вздрогнув, плавится в моих объятиях. — Это не твоя вина. Я никогда не злился, мне просто было больно и страшно за тебя.
Он кивает, уткнувшись лицом мне в грудь, его руки обвивают мою талию и крепко сжимают. — Всё равно прости, — доносится приглушенный голос.
Отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, я беру его лицо в ладони. Пытаюсь впитать в его кожу всё то чувство любви, что у меня есть, — почувствует он это или нет. Хочется сказать это словами, но они застревают в горле. Всё кажется слишком обнаженным и уязвимым здесь, на обочине дороги.
— Поехали домой, — говорю я.
Он кивает с измученным видом и следует за мной как тень. Мы направляемся в Поссум-Холлоу, и всю дорогу я не выпускаю его руку, переплетая наши пальцы. Мне хочется расспросить его о том, что произошло, но я не знаю, с чего начать. Я жду, что он заговорит первым, но он молчит. Вместо этого он прислоняется лбом к стеклу и смотрит на мелькающие пейзажи, медленно уходя в себя — то самое состояние, которого я так боюсь.
Мой разум прокручивает все возможные варианты. Мне, в общем-то, плевать, что там случилось между ним и Трэвисом, пока Трэвиса нет рядом. Меня волнует, что у него в голове: станет ли эта пустота, поглощавшая его последние дни, исчезать или станет только хуже? Худшие сценарии всплывают перед глазами в ярких красках, на чем бы я ни пытался сосредоточиться. Позволить Трэвису забрать Сайласа было тяжело. Но мысль о том, что Сайлас со мной — что я могу любить его так, как хочу, — и при этом видеть, как он ускользает сквозь пальцы из-за демонов в собственной голове... это чертовски пугает.
Я не уверен, что смогу оправиться от такого.
Пока одна моя рука на руле, а другая сжимает руку Сайласа, единственное, что остается свободным для метаний — это мой мозг. И он сходит с ума. Когда мы въезжаем в город, легкие кажутся тяжелыми, а по венам ползет липкая паника.
Я везу его к нему домой, а не в трейлер. В какой бы тупик ни зашел этот разговор, нам не нужны зрители. К тому моменту, как я паркуюсь и глушу мотор, Сайлас выглядит полусонным. Я же чувствую себя так, будто сейчас развалюсь на мелкие кусочки и рассыплюсь по дорожке, как конфетти из тревоги. Он тянется к ручке двери, но я притягиваю его к себе.
— Сайлас, я серьезно говорил, что ты — лучшее, что есть в моей жизни. Я... — Я чувствую себя слишком открытым, слова даются с трудом, но я продолжаю: — Я люблю тебя так сильно, что мне страшно. Ты иногда меня пугаешь. Я иду до конца, но ты должен сказать мне, против чего мы боремся. Эта штука... — Я пытаюсь подобрать слово под его пристальным взглядом. — Эта депрессия. Она от мамы? Это из-за того, как отец с тобой обращался? Я буду рядом, несмотря ни на что, но сейчас я, блядь, до смерти напуган, представляя самое худшее. Мне нужно, чтобы ты рассказал всё, что можешь, чтобы я знал, чего ждать.
Я тяжело дышу, потому что вся накопленная за последний час тревога выплеснулась в пространство между нами ядовитым туманом. Сайлас не вздрогнул и никак не отреагировал на мои слова. Может, он этого ждал.
В конце концов он ободряюще сжимает мою ладонь и отвечает.
— Перед тем как я вышел из машины, отец бредил. Ему было хреново из-за того, что он так резко бросил пить, и он нес столько чуши, что трудно было разобрать смысл. Ты был прав, кстати: он пытался жульничать, когда нашли присадки в топливе, из-за которых меня отстранили.
У меня нет сил злорадствовать, хотя я чертовски верно это подметил.
— Он сказал: «Я отказываюсь вытаскивать тебя из ванны, полной крови». Это было частью его извращенного оправдания, но фраза врезалась мне в память. Всё, что он говорил, сводилось к его одержимости идеей, что я — копия матери, и если он не будет постоянно отвлекать меня работой, я в итоге убью себя. Я никогда раньше об этом не задумывался, но это же дикая паранойя — таскать такое в себе двадцать лет. Я всегда думал, что ему плевать, но, может, я просто плохо смотрел. Всё, что он тогда увидел, осталось с ним навсегда.
Сайлас говорит это с неестественным спокойствием, от которого мне становится только хуже. Я очень старался не лезть ему в душу, но если это наша общая жизнь, я обязан знать.
— Малыш, что случилось? — шепчу я.
Вместо ответа он открывает дверь и выходит из машины. Я иду за ним. Мы отпираем тихий дом и заходим внутрь. Бросив сумки на пол, Сайлас снова берет меня за руку и ведет в спальню, которая раньше принадлежала Трэвису. Он указывает на место в углу, на несколько дюймов потертого ковролина между дверью в ванную и стеной.
— Здесь отец нашел меня в тот раз, когда решил, что я мертв. Мне не было и года. Он сказал, что я был замотан в простыни, будто она пыталась меня задушить. Когда он коснулся меня, я был холодным. «Как мясо» — так он это описывал.
В глазах стоят слезы, но я фокусируюсь на Сайласе, который стоит передо мной здесь и сейчас. Мой мозг кричит о том, чтобы продраться сквозь время и спасти его от всего этого, потому что этого, черт возьми, никогда не должно было случиться. Это всё, чего я хочу. Но это невозможно, поэтому лучшее, что я могу сделать — это отодвинуть собственные эмоции и уделить всё внимание сегодняшнему Сайласу.
Мы проходим в ванную, и он указывает на пол у унитаза.
— Она была здесь. Наглоталась таблеток, но тоже была еще жива. Он отвез нас обоих в больницу, а когда мы вернулись, он бросил гонки и убедил себя, что всё будет хорошо. Шесть лет спустя она покончила с собой в этой самой ванне. — Он рассеянно указывает на неё, и меня накрывает волна тошноты. — Вскрыла вены. Я был с ней, но я не помню. Я всегда гадал, почему она хотела забрать меня с собой в первый раз, но не во второй. Наверное, я никогда не узнаю.
Сайлас проводит ладонью по лицу, хотя кожа сухая. По привычке он тянется к волосам, чтобы дернуть себя за прядь, но я не могу больше на это смотреть. Я перехватываю его пальцы и снова зажимаю его ладонь в своей. Когда я прижимаюсь лбом к его виску, мы оба одновременно делаем глубокий вдох. Наш общий выдох, кажется, выметает остатки призрачных воспоминаний из комнаты, пока не остаемся только мы. Так, как и должно быть.
— Это был тяжелый день, малыш, — говорю я. — Пойдем в твою комнату, поспим немного. У нас впереди вся жизнь, чтобы разбираться с этим дерьмом.
Сайлас не отвечает, но поворачивает голову так, что между нашими губами не остается и дюйма, и наше дыхание смешивается. Медленно кивая и продолжая прижиматься ко мне, Сайлас позволяет своему телу обмякнуть, и я подхватываю его. Мы, тесно прижавшись друг к другу, идем наверх, двигаясь медленно от запредельной усталости. Я уже готов просто сгрузить его на матрас — мне плевать, что на нем нет простыней, — но Сайлас останавливает меня.
— Можно мне сначала в душ? Я чувствую себя... — Он не заканчивает фразу, но я и так понимаю. Бывают такие дни — липкие и грязные изнутри.
— Конечно. — Я быстро целую его в губы, но отстраняюсь, пока мы не успели отвлечься.
— Я поищу простыни или что-то типа того, а потом отдохнем.
Улыбка, появляющаяся на лице Сайласа — маленькая, но искренняя — заставляет мое сердце раздуваться до предела.
— Тебе не нужно на работу сегодня? — спрашивает он.
Я качаю главой. — Тристан меня подменяет. Кстати, он сказал, что ты теперь его должник. Понятия не имею, что он попросит взамен. Надеюсь, ты считаешь, что я и Поссум-Холлоу того стоили, потому что он вполне может попросить тебя помочь закопать труп. Кто его знает.
Тихий, теплый смех вырывается у Сайласа прежде, чем он снова целует меня. На этот раз глубже, его язык очерчивает контур моих губ, но я всё равно не даю нам сбиться с пути.
— Иди. В душ, — говорю я, шлепнув его по заднице. — Обещаю, я никуда не денусь, пока ты выйдешь.
Он уходит, пошатываясь от изнеможения, но всё еще улыбаясь. Ростки надежды, постепенно оплетавшие мое сердце, наконец-то вытесняют тревогу. Теперь я могу дышать.
Так: простыни. Кровать. Сайлас.
