Двенадцать лет спустя.

Однажды Такемичи с друзьями после университета пошел в кино на один американский фильм. Он не читал книгу Элис Сиболд, по которой был снят фильм, и на сеансе не подозревал, что ему придется увидеть. Во время сцены, где белокурая девочка оказывается в ловушке в подвале под кукурузным полем наедине с жутким соседом, Ханагаки стало так плохо, что он хотел встать и просто покинуть зал. Маленькая Сюзи Сэлмон, умерев, наблюдала со стороны, как страдают ее родные, как ускользает ее первая любовь, так и не начавшись, и как ее убийца продолжает спокойно жить в этом мире. До чего же больно видеть все это, будучи призраком, не принадлежащим этой земле: беспомощно лицезреть муки родных, человеческую жестокость, несправедливость и молча, молча, молча страдать, умирая изнутри. Частичка здравомыслия Такемичи все осознавала, точно так же с немым смирением стоя в стороне. Тьма томилась вокруг него, клубясь и пофыркивая от нетерпения. Она была не одна. На самом деле, Такемичи видел целых два черных силуэта вокруг себя. Его глаза опухли и слезились, а руки дрожали, пытаясь удержать на талии стремительно ускользающую ткань брюк вместе с нижним бельем. Что-то вязкое, тягучее прыгнуло на него, заворачивая в липкий кокон. Такемичи уложили на спину, но он был настолько слаб, что неудачно приземлился на твердый пол, покрытый множеством одеял. По затылку растеклась томительная, сладко-горячая, как свежесваренная карамель, боль. Дальше — лишь она. Наваристая, живая мгла. Мгновениями накатывали вспышки. Неуёмный жар в нижней части тела, стоящий от возбуждения колом член, сразу несколько пар рук, жадно рыскающих по нему, словно что-то ища или соревнуясь, кто прикоснется к большей площади кожи. У обеих теней были кипенно-белые волосы, которые щекотали щеки Такемичи, когда они склонялись над ним по очереди, чтобы сорвать с его губ кусачие поцелуи. Его ноги болели от постоянного напряжения, костлявые пальцы впились в бедренные кости, пригвоздив мужчину к полу. Спертый воздух жег его легкие. Освежающий запах щекотал его ноздри. Такемичи выгнулся дугой, почувствовав первые ритмичные толчки. Он оказался в ловушке собственного организма, словно запечатанная в коробку безделушка, укутанная мраком кладовки, или труп Сюзи Сэлмон, навечно спрятанный в старом сейфе… Вкрадчивый шепот дурманит и без того невменяемый разум, губы ласкают мочку уха, пока спина омеги плотно прижата к чьей-то груди. Такемичи скулит, чувствуя приятную наполненность внутри, и руку, не оставляющую его возбужденный член без внимания, и над ним раздается издевательский смешок. Кто это?.. Где он?.. Губы Такемичи растянуты вокруг чего-то твердого и горячего, в задней стенке горла жжется и чешется. Во рту скапливается вязкая слюна, но он не может ее сглотнуть, и она пузырится в уголках его рта. Такемичи стонет, едва дыша из-за подушки, в которую уткнуто его горячее лицо. Он — не более чем взмокшее и распаренное месиво, ослабевшее и замученное. Внутри так полно и сыто, что хочется кричать, но Такемичи может только стонать сквозь зубы. Слишком много, слишком-слишком-слишком… Его хрупкая и узкая сущность не справлялась с таким напором. Там было место лишь для одного, того, кто посмел погрузить свои зубы в его брачную железу на шее, но никак не для двоих… Слезы Такемичи пропитывают подушку насквозь. Под раскаленной кожей словно перекатывались слои мяса. Но внутри было не лучше — сознание тщетно билось о костяные стены, запечатанное в саркофаге собственного тела. И отсюда было уже не сбежать. Прохладный ночной воздух обдувал его взмокшую и горячую кожу. Такемичи лежал, свернувшись клубочком на одном из одеял, которые в хаотичном беспорядке валялись на полу большой полупустой спальни на вершине токийского небоскреба. Он вздрогнул и распахнул глаза, нервно моргнув. В низу живота догорали последние остатки пылкого зуда. Нос мужчины потянулся к источнику сквозняка, нюхая холодный воздух, льющийся из щели приоткрытого панорамного окна, в котором горели огни ночного города. Изнемогая от боли в суставах, Такемичи привстал и тут же уставился в зеркало на раздвижных дверях в гардеробную. Его сердце сделало кульбит и рухнуло куда-то вниз, в глазах закипели слезы. На его шее темнел воспаленный укус, руки, грудь и живот были покрыты гематомами и следами от ногтей. Мелко дрожа, Такемичи вцепился своими исхудавшими от голодания пальцами в свои волосы и истошно закричал, срывая горло.