Двенадцать лет спустя.

Проглотив свою порцию психотропов и транквилизаторов, Майки лежал в кровати в позе эмбриона, положив голову на грудь Такемичи. Омега не мог представить, какой удар по организму наносит такое количество препаратов. Если под таблетками его нервная система в таком состоянии, что он начнет творить без них? Его феромоны окутывали их в плотный удушливый кокон, словно пытаясь выстроить вокруг них зону комфорта. Такемичи рисовал одному ему известные замысловатые узоры на спине альфы, глядя поверх его плеча в окно, где зигзаг молнии вспорол темное небо. Пошел дождь. — Я люблю тебя, – прошептал Майки, точнее то, что от него осталось. Губы старшего едва шевелились перед погружением в глубокий сон. Такемичи моргнул, переключая потухший взгляд на пустую стену перед собой. Как жаль, что он не мог перемещаться во времени. Тогда… Он бы отмотал года назад, далеко от того злополучного дня в школе, в самое начало. Взять подушку и накрыть безмятежное лицо спящего малыша Сано, продлевая его сон навсегда. Это было бы нездоровым милосердием со стороны омеги. Зло нужно побеждать в зародыше. Когда дыхание Манджиро выровнялось, Ханагаки расслабил тело, незатейливо передвигаясь к краю кровати, потихоньку, дюйм за дюймом, пока осунувшееся лицо Майки не переместилось на подушку. Младший снял с себя рубашку, пропитавшуюся его запахом, и сунул мужчине под щеку, чтобы на какое-то время обмануть его нюх. Такемичи на цыпочках прошел к прикроватной тумбочке со стороны Майки и взял его телефон, набрав комбинацию, которую успел подглядеть за эти месяцы. Он не знал, какие именно цифры были в пароле, но помнил, в какой части экрана и в какой последовательности двигались пальцы альфы. Но ничего не вышло. Такемичи молился, чтобы он успел отправить сообщение Какуче перед своим обеденным сном. В противном случае предполагалось, что Манджиро разбудят взвинченным и потревоженным, сведя на нет весь эффект препаратов. Но обычно Сано не спал. Особенно днем. Это была заслуга его довольного и сытого состояния, обеспеченного домашней стряпней омеги. Войдя в ванную, Такемичи повязал на бедра первое попавшееся полотенце и снова забрался на бортик ванной, дотягиваясь до вентиляционной решетки. Его пальцы обхватили рукоять простого кухонного ножа так благоговейно, словно Такемичи держал в руках святой грааль. Мужчина направил кран так, чтобы струя стекала параллельно стенке ванны, не создавая лишнего шума, и открыл горячую воду. Глядя на то, как медленно наполняется ванна, Такемичи сел на колени, скрестив руки на бортике и со скучающим смирением положив на них голову. Перед глазами проносились случайные обрывки воспоминаний: дедушка, научивший его играть в сёги и шахматы; уроки ментальной математики; развод родителей; первый день в школе, когда на робкое приветствие Такемичи все морщили носы и продолжали разговор, как ни в чем ни бывало. Сейчас, оглядываясь назад, Такемичи понимал, что его жизнь всегда была с горчинкой. Была ли она плохой? Вряд ли. По крайней мере, до сегодняшнего дня он ни разу не допускал мысли о суициде. Вероятно, настоящие самоубийцы думают, что это все равно что зависнувший ноутбук. Дави на кнопку, выключи его. У него уже не осталось сил на борьбу с вирусом. Хорошо, что Такемичи был ненастоящим самоубийцей. Пар от горячей воды уютно окутал омегу, когда он устроился поудобнее и вытянул руки, покрытые сине-бурыми синяками. Неужели предполагалось, что этим жалким конечностям суждено держать ребенка? Такемичи приставил нож к видневшимся сквозь тонкую кожу венам и сцепил зубы, делая первый надрез. Вышло не очень Больше было похоже на царапину. Лицо мужчины покрылось скользким потом от пара и нервов. Досадно сцепив зубы, Такемичи схватил полотенце поменьше, которым Курокава протирал свою рожу, и свернул махровую ткань в тугой жгут, сжав его челюстями. Яростно вгрызаясь в импровизированный кляп, омега окунул руки в кипяток и, долго не думая, полоснул ножом вдоль вен. Горячая вода ускорила циркуляцию, и вскоре ванна порозовела. Алая дымка крови закружила в воде, и Такемичи довольно улыбнулся сквозь полотенце. Кровь толчками выкачивалась из организма. Рассеченную кожу, погруженную в кипяток, адски щипало, но Такемичи продолжал вскрывать вены. Пыхтя и задыхаясь, чувствуя, как ворсинки полотенца скребут стенки горла, забиваясь глубже в рот, омега попытался почувствовать, в каком состоянии сейчас Манджиро. Было всему виной его полукоматозное состояние или то, что Такемичи сам сейчас на грани смерти, но он не ощущал альфу совершенно, словно их связь пропала или Сано был где-то очень далеко. Воодушевившись, Такемичи полоснул ножом еще раз, и тогда силы наконец оставили его. Заморенное голодом, лишенное солнца тело быстро теряло остатки жизненных сил, растворяющихся в бордовой воде. Ханагаки медленно заморгал, пытаясь оставаться в сознании. Но ему так хотелось сладко уснуть… Голова становилась тяжелее, и омега погрузил руки глубже в воду, откидываясь на угол ванны. Тело постепенно расслаблялось, словно дрожжевое тесто, расползаясь по мраморному полу. Мозг соображал все медленнее, и Такемичи наконец подумал, что наступил долгожданный отдых и покой. Такемичи устал. Страшно устал думать о тех омегах, которым не помог, о тех утраченных мгновениях юности, о мальчишке, которого не спас. Пока сознание вяло колыхалось на грани забвения и бодрствования, Такемичи трепануло, и из-под ресниц его заплывшее зрение успело уловить перепуганное лцо молодого мужчины со шрамом. Его губы двигались, что-то крича, но Такемичи уже не слышал.