Учитель на замену 2.0

Причина смерти была несчастная любовь. Именно к такому заключению пришло следствие. Да и все эти дни мы даже учиться были не в состоянии. Так что три дня мы просто ходили в школу, чтоб обсудить произошедшее. Макар держался в стороне ото всех. Мы всё ещё не разговаривали, и это было тяжело. Ещё больше тяжести была только та вина, что грузом висела на мне. Она прям разрывала меня изнутри, и, словно что-то понимая, Севастьянова даже не трогала меня. Деду я рассказала о случившемся. О том, что староста класса покончила с собой. Пожалуй, если бы ему не было настолько плохо, он даже удивился бы. Просто как-то резко мой дед состарился настолько, что даже ходить стало ему тяжело. С памятью начались ещё сильней проблемы. Он как сел в кресло, так и не вставал. А вечером перед похоронами вдруг упал с кресла лицом об пол. Перепугалась я тогда сильно и вызвала «скорую». Деда я боялась трогать, всё носилась вокруг него, не знаю, что делать. Он не шевелился, и я боялась, что он умер. Ещё столько крови растекалось под ним. — Деда? — Я стояла рядом на коленях, боясь его даже коснуться. — Деда, ты слышишь меня? — Эта лужа крови становилась ещё больше. — Пожалуйста, не умирай. Только не умирай. Не оставляй меня одну. Не надо. Я плакала и ждала «скорую». Та приехала спустя восемь минут. Пока фельдшера возились с моим дедом, меня отправили по соседям. Я пробежалась, постучав во все квартиры. Как-то даже так вышло, что я и соседей толком не знала. Чувство неловкости и страха отошло на второй план. Я только и делала, что молилась, чтоб дед не умер. Он должен жить. Он не может умереть. Не должен! У меня кроме него больше никого нет. Он мой единственный родственник. Я даже не знаю, что будет со мной, если он вдруг умрёт. Идти мне некуда. Потом я ехала в больницу с дедом. Я не смотрела на него. Выглядел он ужасно. Всё лицо разбито. Он был без сознания. Ехали мы с мигалками и сиреной. — Не умирай! — Для меня в тот момент никого не существовало больше. — Пожалуйста. Только не умирай. Дед у меня был, конечно, старый. Ему было восемьдесят девять. Несмотря на свой возраст, он был бодр. Раньше. Сейчас это был словно чужой мне человек. Его кожа стала серой, а губы синими. Дышал он еле-еле. В приёмном покое деда сразу забрали в реанимацию. Я просидела до пяти утра в приёмнике. Ко мне так никто и не вышел. Я не знала, в каком состоянии дед. Но то, что он в реанимации, не внушало ничего хорошего. Не находя себе места, я всё же отправилась домой. В полной темноте и пешком. Пока шла, обдумывала многое. Внутри всё тряслось. Столько всего за последнее время случилось. Не хочу, чтоб дед умер. Не хочу! Он должен жить. Он не имеет права умирать. А потом начались похороны. Мы все пошли, и даже главная виновница Севастьянова приехала. Когда-то давно я слышала такую фразу: «Ближе всех к гробу стоит убийца». Сейчас она верна как никогда. Инга и правда стояла рядом с гробом. Она, как и все мы, была одета в чёрное. Вот только если у большинства глаза были красные от слёз, то у неё — совершенно сухие. Ей было плевать. К сожалению, это кроме меня больше никто и не видел. Меня саму переполняли слёзы, когда гроб погружали в яму. Если я думала, что мне будет как-то всё равно из-за ситуации с дедом, то на деле получилось совсем иначе. Я стояла в сторонке, прислонившись к дереву, и все переживания, что были со мной с того дня, как я узнала, что новая жертва — Ершова, возросли. Чувство вины окутывало меня и пожирало изнутри. Я почти не спала, только временами дремала, и то в эти моменты мне снились кошмары. Словно я вижу, как Катю насилует Севастьянова, и ничего поделать с этим не могу. Ершова кричит и вырывается, зовя меня на помощь, а я и спасти не могу. И вот сейчас, когда гроб уже опустили и все по очереди подходят и бросают землю, я всё ещё стою в стороне. Мне стыдно подходить. Хоть никто меня и не обвинял, но я не могу. Почему-то мне кажется, что если я подойду, да и просто отойду от дерева, то упаду. Последние два дня меня мучила слабость. Я и сюда с трудом добралась. Первоначально я думала остаться всё же дома. Но, увидев кровавое пятно, поняла, что и дома находиться я не могу. Просто в какой-то степени я пыталась отвлечься от событий с дедом. Закрываю глаза, и тут же появляется образ Кати в гробу. Меня прожигают слёзы, и я кусаю себя за нижнюю губу. Она казалась живой. Не верилось, что её больше нет. Просто спит — и всё. Хоть я её и не любила и даже в какой-то степени презирала, это всё равно ничего не значит. Уже ничего не значит. Худшее, что её больше нет. Я даже удивлена своей реакции на её смерть. Раньше я думала, что мне будет насрать. Но как оказалось, это далеко не так. В ранней смерти никогда не было ничего хорошего. Тут же пытаюсь вычеркнуть из своей головы, как я в девятом классе покрасила волосы в зелёный и на каждом углу кричала: «Живи быстро, умри молодым». Какая же я была дура. — Котёнок, — вздрагиваю от этого голоса. Я стою, крепко зажмурившись, облокотившись об дерево, и с трудом сдерживаю слёзы. — Котёнок, пойдём. Чувствую, как по моей щеке бежит слеза. Чёрт, всё же да, заплакала. Ну почему всё это дерьмо приключилось со мной? Лучше бы я эту Ершову никогда не знала. Лучше бы дед был моложе лет на тридцать. Лучше бы я спокойно лето провела и никогда не познакомилась с Ингой. Открываю глаза и смотрю на женщину. Она вся такая загадочная в этой чёрной одежде стоит ко всем спиной и улыбается мне. Ей даже идёт этот цвет. Они не видят эту улыбку. Они не знают, какой в ней сидит демон. — Не надо слёз, — она протягивает руку и смахивает с моей щеки слезу пальцами. — Надо держаться. Ты же сильная. Говорит она вроде спокойным тоном, но я ясно чувствую в нём фальшь. Она смеётся надо мной. Над всеми нами. Ей откровенно плевать на Ершову. На похороны она пришла исключительно как классный руководитель и не более. Она ничего не чувствует. Вины так точно. Даже если она окажется причастна к моей смерти, вины так же не будет за собой чувствовать. Может, у неё таких, как Ершова, сотни? Скольких девушек до суицида она за свои года могла довести? — Пойдём, — она хочет схватить меня, но я обнимаю обеими руками дерево, и плевать, что по нему ползают не пойми какие жуки, да даже если клещи — мне насрать. Я не хочу с ней никуда идти. Да и ног я уже не чувствую, они словно онемели, мне даже кажется, что если я сдвинусь с места, то сразу упаду. — Лера, своим поведением ты привлекаешь внимание. Хочешь, чтоб все подумали, что это из-за тебя Катя такое с собой совершила? И сказала она это таким тоном, словно готова вот-вот взять и, повернувшись к скорбящей толпе, крикнуть: вот она, убийца! Разорвите её в клочья. Закидайте камнями. Засыпьте землёй. — Но я же не при чём, — меня уже потряхивает, и это всё видит Севастьянова. Она встала специально так, чтоб меня никто не видел, и властно хватает меня под руку. — Я не хочу с вами никуда идти. — Ты на себя посмотри, — Инге удалось оторвать меня от дерева, и сейчас она просто вела меня подальше от всего этого, к воротам. — Такой вид, словно ты вслед за Ершовой отправиться решила. И усмехается, словно это её следующая миссия — довести меня до гроба. Возможно, я даже лягу рядышком с Ершовой. И то мне кажется, что Макар, мой друг, будет навещать её, а не меня. А был ли он моим другом? Может, мы вообще всегда были чужи друг другу? Она крепко держала меня, не позволяя упасть. Я еле шла, то и дело спотыкаясь, а под конец разрыдалась в голос. Это случилось у выхода. Я просто не понимаю, как такое произошло. Я же сильная, я никогда не плачу. Плачут только слабаки, а я не такая. Но похоже, что-то дало во мне трещину. Я просто плакала и не могла успокоиться. Инга же остановилась, глядя на меня сначала строгим долгим взглядом, а потом, вздохнув, она просто обняла меня и усадила на ближайшую скамейку. Меня всю трясло, и я уже сама хотела успокоиться, но никак не могла. — Трофимова, — позвала меня Инга, крепко обнимая и прижимая к себе. — Успокаивайся давай уже. Утыкаюсь заплаканным лицом ей в пальто. Я просто не могу остановиться. Я хочу забыть всё это. Забыть саму эту чёртову ситуацию. Возможно, если бы я тогда остановилась и прожила неделю спокойно, этого всего не произошло. Инга бы была, но она была бы как учитель, а не как тот зверь. Ершова осталась бы жива. И не важно, как она меня бесила, смерти я никому и никогда не желала. — Ты ещё высморкайся об моё пальто, — вздохнула Севастьянова. — Трофимова, успокаивайся, и я сейчас подгоню машину и отвезу тебя домой. В таком состоянии я никуда тебя одну не отпущу. Отстраняюсь от неё и вытираю глаза руками. Сейчас я хочу только одного — забыться, и не важно, какими методами. В данной ситуации, когда я самоуничтожаю себя, подойдёт всё. — Трофимова, — напомнила о своём присутствии Инга, о которой я, поглощённая страданиями, даже успела позабыть, хоть только что прижималась к ней. — Ты сейчас в адеквате? — И это не звучало как наезд. — Я могу тебя на минуту оставить одну или мне тебя тащить до машины? Не знаю, видел ли кто нас сейчас, да, откровенно говоря, мне было совершенно насрать на это. Главное было снять этот накопившийся стресс, и я не придумала ничего лучшего, как поцеловать Ингу. Я впилась ей в губы требовательным жадным поцелуем, и весь мир для меня словно остановился. Она не оттолкнула меня от себя. Она вообще ничего такого не сделала. Удивительно, что её не напрягло, что целуемся мы на кладбище во время похорон. Мною двигал стресс. А ею что? Похоть? Желание при любых обстоятельствах отыметь меня? Такое чувство, что если бы в гробу лежала я, Севастьянова не позволила бы меня похоронить, пока не отымеет. — Ну всё, котёнок, — она отстранилась и прижала руку к моему лицу. — Пока хватит. — Хочу снова поцеловать её, но женщина не позволяет. — При других обстоятельствах я была бы рада такой твоей реакции. Но пока тебя надо увести. Так что вставай и пошли к машине. Так я и сделала. Она взяла меня за руку и повела на выход из кладбища. Я хотела обернуться, но женщина не позволила. — Оборачиваться на кладбище нельзя, — не думала, что она суеверна. Как-то даже необычно. Как же тяжело идти. Ноги заплетаются, словно я пьяная. Инге приходится обнимать меня за талию и прижимать к себе. Мы вышли к стоянке и направились к её машине. Сажусь на переднее сиденье, и тут же раздаётся звонок. Вытаскиваю мобильный и смотрю на незнакомый номер. Внутри почему-то всё сжимается, но я всё равно отвечаю. — Алло? — Это Валерия Трофимова? — Раздался незнакомый женский голос. — Да, — сглатываю и смотрю на Ингу. Та смотрит в ответ. — Вам звонят по поводу Андрея Трофимова, — молчу, внутри всё напрягается. Дед только вчера был в реанимации. — Полчаса назад он скончался. Мобильный выпал у меня из рук, а в глазах появились слёзы. Я собиралась выскочить из машины, но Инга остановила меня, не позволив. Притянув к себе, она крепко меня обнимала. — Пусти! — Пытаюсь вырваться, но ничего не выходит, и я продолжаю вырываться, пока не выбиваюсь из сил. — Он не мог умереть! Не мог! — Тише, — зашептала женщина и стала гладить меня по голове. — У меня больше никого не осталось! — Ну почему так несправедливо? Почему он? У меня никого и так нет. Я и так, по сути, была сиротой. Меня даже в детский дом хотели отправить, но вмешался дед. Единственный, кто меня любил. — Он должен был жить! — Я прям кричала. Внутри меня разрывало. — Лучше я, чем он! — Не говори так. — Это правда! Я плохо помню, как успокоилась. Кажется, что и не успокоилась совсем. Просто в какой-то момент я поняла, что мы куда-то едем. Потом Инга взяла меня за руку и куда-то повела. Я словно в тумане шла за ней. На себя мне было уже плевать. Слёзы не заканчивались. Мне казалось, что я никогда не прекращу плакать. И вот я моргаю и оказываюсь уже в квартире. Инга раздевает меня. Она сняла с меня куртку и даже кеды. Я вся сжалась. Я вообще стала безвольной куклой. Помню только, что меня заставили мыть руки. Наверное, это правильно с учётом того, что я была на кладбище. Потом меня привели в спальню. Смотрю на кровать, а в глазах слёзы. Я не понимаю, почему на меня столько навалилось. Я же не говно какое-то. Почему я? И друга у меня нет никакого. Если он был ещё. Деда нет. И что мне теперь… — Что вы делаете? — Удивляюсь, когда Севастьянова, сжав руками моё лицо, наклонилась и поцеловала меня в губы. — Не видно? — Она улыбнулась. — Думаю, тебе надо снять стресс. Слишком много накопилось. Она вновь меня целует, и я отвечаю на поцелуй. Постепенно она стала раздевать меня и раздеваться сама. Я её до этого не видела даже в нижнем белье. Фигура у неё шикарная. Это я заметила. И так же заметила какую-то надпись на рёбрах слева. Что там написано, не знаю. — У меня умер дед, — говорю, когда меня роняют на кровать полностью голую. Инга остаётся в нижнем белье. Прям полностью раздеваться она что-то не планирует. — И только что одноклассницу похоронили. Я не… — Всё нормально, — она целует меня в губы, а после начинает облизывать и покусывать шею. Откидываю голову назад и закрываю глаза. Тело буквально кипит. Я не сопротивляюсь и даже не планирую. Начинаю тяжело дышать от её поцелуев и поглаживаний. Инга подаётся вперёд и, схватив моё лицо за челюсть, поворачивает голову на бок и начинает облизывать правое ухо. — Хочу тебя, — шепчет Инга и сжимает мне грудь. Я уже извиваюсь под ней. Тело, как назло, стало требовать ласки. Мне хотелось ещё. Хотелось, чтоб она продолжала меня трогать. Меня словно током ударило, когда Инга стала специально задевать соски. Из груди вырывается стон, и тогда женщина наклоняется и, схватив сосок губами, втягивает его в рот и начинает посасывать. Левой рукой она сжимает мою правую грудь, а правой рукой тянется к моему лицу и касается губ. Приоткрываю рот, и два её пальца протискиваются мне между зубов. Прикусываю их, несильно, и начинаю посасывать. Я тщательно облизываю их, слюнявя. Инга покусывает сосок, а пальцами второй руки сжимает твёрдый сосок и теребит. Как же мне было приятно. Я уже сто раз пожалела, что не легла к ней в кровать раньше. Надо было. Может, в какой-то степени сыграл и сам стресс. Но мне хотелось, чтоб она вошла в меня. Хотелось даже встать перед ней на колени и начать её вылизывать. Даже если мне скажут сброситься с крыши, я готова. — Умница, — шепчет Инга и, вытащив у меня изо рта пальцы, целует в губы. — Я хочу войти в тебя. — Да, — пусть уже наконец-то войдёт. Я хочу этого. Моё тело хочет. — Но не пальцами. Меня как-то даже страх пронзил. — Всё хорошо, — стала успокаивать Инга. — Я тебя предупреждаю. Я не делаю это в тихушку. Она взяла страпон. Я причём даже не знаю, где она его прятала. Смотрю, как Инга затянула ремни на себе. Возбуждение во мне не пропало, как и страх. Сажусь, прикрыв промежность руками. Для меня страпон слишком большой. — Он не войдёт. — Войдёт, — женщина мягко взяла меня за руки и отстранила. — Не бойся. — Она положила руку мне на плечо и надавила, заставив лечь. Сглатываю и смотрю в потолок, чувствуя, как она раздвигает мои ноги, а после головка страпона упирается в мою промежность. — Ты достаточно мокрая. — Звучит не очень. — Я вхожу. Дёргаюсь от боли, когда женщина одним движением вошла в меня. Я прям прочувствовала, как страпон протиснулся. Казалось, что он бесконечный, но вот он остановился. — Всё хорошо? — Наверное. — Ты очень тугая. Она стала выходить из меня, а потом вновь вошла. Охаю опять, с желанием сжать ноги и прекратить всё это. Инга буквально обняла меня за голову и стала насиловать страпоном. Трахала она меня быстро, и в какой-то степени наравне с болью я стала чувствовать и удовольствие. В глазах мелькают кадры из документалки про изнасилование женщины женщиной. Похоже, что что-то подобное происходит прямо сейчас. Инга тяжело дышала. Было такое чувство, что она сейчас кончит. Но кончила я. Такое чувство, что организм просто решил спасти меня и дать мне кончить. Не знаю почему, но меня бросило в дрожь после оргазма. Так вообще должно быть, или это какая-то патология? Но всё равно надо признаться, что легче мне стало. Главное, теперь по этому поводу так не убиваться. — Полегчало? — Просто закрываю глаза и не смотрю на неё. Вот только от того, что я её не вижу, ещё не значит, что она свалила. — Знаешь, я впервые тебя видела в таком состоянии. Она гладила меня по голове, и это было приятно. Она целовала моё лицо и шею, и это было приятно. Её рука сжимала мою грудь. — А когда ты разрыдалась, так совсем даже растерялась, не зная, что с тобой делать, — она смотрит на меня. Её взгляд прям прожигает меня. — Но в любом случае тебе было необходимо снять стресс. — Она говорила что-то ещё, оправдывая свою похоть. Я не слушала и, как оказалось, очень зря. — Что вы делаете?! — Испугалась я, оказавшись на животе. — Расслабься, — Инга стала гладить мою спину, а после целовать и кусать. — Я ещё с тобой не закончила. — Можете убрать страпон? — Чувствую, как она уже начала гладить мой зад. Стала просовывать пальцы между ягодиц и трогать моё отверстие, а после и вовсе упёрлась страпоном. — Мне неприятно. — Расслабь попу, — говорит она, страшно нависая надо мной. — Страпон смазан твоей смазкой, и она высохнет, если ты будешь так тормозить. — Если будет больно, ты остановишься? — Посмотрим, — ну, значит, нет. Вот ненавижу это «посмотрим». Переводится как «нет, но расстраивать не хочу». — А-а-а! — Дёргаюсь, когда страпон стал проникать. Это было ужасно больно. Я прям кусала подушку и плакала, чувствуя, как мне не хватает воздуха. Меня разрывает изнутри. Выгибаюсь дугой, подняв спину. Мне и так было гадко, а тут ещё и анал. В глазах от боли темнеет. Мне кажется, я сейчас просто сдохну. Страпон протискивался медленно. Причём Севастьянова видела, как мне больно, и не планировала останавливаться. Меня всю трясло от боли. Я уже даже готова присоединиться к деду и Ершовой, лишь бы не испытывать эту боль. Она была ужасна. Мне казалось, что ничего по сравнению с ней не может быть таким ужасным. Даже лишение девственности. — Он в тебе целиком, — слышу голос Инги. — Жива? — Нет. Вынь! — Расслабь попу. Или ты думаешь, что для меня секс — это потрахать просто пальцами? Нет, я люблю и пальцами, и языком, и страпоном. — А можно было сразу уж об этом всём предупредить? — Тебе будет полезно, потом сходим в душ. Так понимаю, меня и там решат отыметь. — Больно! — Плачу, когда страпон стал выходить. От боли и страха я сжимаюсь и от этого только больнее. — Хватит! Я больше не могу! — Можешь, — толчок бёдрами, и страпон проникает обратно в меня. — Терпи. Я ещё не закончила. Я даже считала это мучение. Десять раз меня отымели в попу. Удовольствия я не получила, а она, кажется, получила. — Ну всё, — меня обнимают и прижимают к себе. — Не плач. — Отстаньте! — Пытаюсь вырваться, но мне так больно, что даже вырываться больно. — Мне и так плохо, а тут ещё и больно. — Тише, — она целует меня в заплаканное лицо. — Могу обезболить. — Мне от вас ничего не надо. — Ты смотри, после всего этого я ведь могу начать учить тебя алгебре и геометрии. — Можно подумать, мне это сейчас поможет? Да не поможет. Я даже не знаю, что со мной будет. Деда больше нет. Я совсем одна. И ведь скрыть такое не получится. — Лера, что у тебя с родителями случилось? — Инга гладила меня по голове. — Вам прям так интересно? — Обиженно спрашиваю, морщась от боли. Даже говорить тяжело. Обезболивающее она мне так и не дала, причём. — Да. Тяжело вздыхаю. — Так что? — Родители разбились десять лет назад на машине. Ехали на день рождения общей подруги и не доехали. Я была мелкой, когда это случилось. Меня тогда оставили с дедом. Причём насколько я знаю, разбились они спустя полчаса, как оставили меня с ним. Дед же мне вообще не сказал о случившемся. Просто заявил, что я некоторое время поживу с ним. Я тогда даже обрадовалась этому. Жить с любимым дедом, который мне ничего не запрещает. Тогда я и не заподозрила ничего плохого. Потом, по словам деда, родители улетели в командировку. И так продолжалось полгода, пока я чисто случайно от органов опеки не узнала, что, оказывается, я сирота. Просто пришли к нам домой и стали говорить об аварии и смерти. Дед тогда разозлился и выгнал их. Они ещё и удивились, думали, что я знаю о случившемся. На деда я долго обижалась. Не понимаю, как он мог не сказать? В школу в первый класс меня повёл дед. В целом он как мог заменял мне родителей. — Инга Михайловна, мне надо домой, — освобождаюсь из её объятий. — Я не могу у вас тут быть. Мне надо идти. — Давай сходим в душ. — Я не особо горю желанием видеть вас голой. — Идём, — меня просто взяли за руку и повели в ванную. Там у неё стояла дешёвая кабина. Женщина сняла лифчик и трусы. Отворачиваюсь, смотреть на неё голой не особо охота. — Когда-нибудь у тебя тоже вырастет грудь. — Мне достаточно и моей. Стоять прямо от боли я не могла. — Вы мне обезболивающее планируете давать? — После душа. И мы вошли в кабину. Она включила горячую воду и стала меня обнимать и целовать. Чувствую, как она трётся об меня своими затвердевшими сосками. Я же стою вся сжавшись, словно и не была до этого голой. Словно у нас и не было секса. Чувствую себя крайне ужасно. С похорон, с новости о смерти деда, секс с училкой. Что ещё за сегодня со мной произойдёт? Может, вновь появится та белая машина? — Мне не комфортно, — говорю, когда Инга сжимает мою грудь и, наклонившись, целует в шею. — Можно я всё же пойду домой? — После, — прошептала она, целуя меня в ухо. Такое чувство, что она в целом не особо собирается меня отпускать. Я словно попала в секс-рабство. — Нет! — Вскрикиваю, когда её пальцы входят в меня. Боль начинает жечь. — Больно! — Ш-ш-ш, — она усмехается. — Я хочу, чтоб ты кое-что мне сделала. Она развернула меня лицом к себе и, надавив на плечи, заставила встать перед ней на колени. Её рука легла мне на затылок и стала гладить. — Отлижи мне. — Я не хочу, — вздрагиваю, когда Инга больно сжала мои волосы на затылке. — Значит, ты и не очень-то домой хочешь. Отлижи — и я отпущу тебя. Сквозь слёзы я понимала, что придётся. Я не справлюсь. Она сильнее. Плача, утыкаюсь лицом ей в промежность и через силу начинаю ей отлизывать. Вкуса я не чувствую. Только собственное унижение. — Что ты елозишь по поверхности? — Недовольно сказала она. — Проникай языком. Сглатываю, едва при этом не блеванув. Языком проникаю, чувствуя, какая она горячая и мокрая. — Клитор обхвати, надеюсь, его ты найдёшь сразу. Обхватываю клитор губами и посасываю. Я вообще не знаю толком, что мне делать. Я даже руками стараюсь её не трогать. — Языком тоже можешь работать. Что ленишься? Касаюсь языком её клитора, и на этом моя фантазия закончилась. — Теперь я могу идти? — Ты же не дослушала меня, — гадко усмехается она. — Я не куни хотела, а анилингус. — Кого? — Дырочку мою полизки — и отпущу. — Какую? — Ты что так тупишь? Попу мне оближи — и отпущу. — Это слишком, зачем меня так унижать? — Я не унижаю. Это часть секса. — Да хуйня это, а не его часть! — Закричала я и попыталась встать, но тут же получила пощёчину, от которой оказалась в полном шоке. Меня никогда не били, и даже такая пощёчина от математички оказалась настоящим ударом. — Быстро отлизала мне. Я хочу, чтоб ты постаралась, иначе я вновь нагну тебя и трахну страпоном такого размера, что тебе после придётся ехать в больницу к хирургу и зашивать порванную жопу. И я стала это делать. Она повернулась ко мне задницей и слегка нагнулась, когда я, преодолевая брезгливость, прижалась лицом между её ягодиц. Высовываю язык и касаюсь её отверстия. Чувствую, как она сжалась от лёгкого касания, и в какой-то степени это было даже необычно. Провожу языком круговым движением, чувствуя, как она впивается ногтями мне в кожу головы. Проникаю языком в неё, чувствуя, как она его сжимает. Закрываю глаза, абсолютно не зная, что да как делать. Я даже не знала, что это место можно лизать. — Ладно, всё, — сказала она, наверное, минут десять спустя. У меня лично уже язык устал. — Выходим. Мы вышли из душевой, и Инга стала вытираться, а после вытерла меня своим же полотенцем. — Я могу уже домой пойти? — Мне и обезболивающее не нужно. Просто хочу уйти. — Да, пошли, — она взяла меня за руку, и голыми мы вернулись в спальню. — Вы что делаете? — Напрягаюсь, видя, как она вновь натягивает страпон. — Инга Михайловна, вы же обещали. — Да, — она затянула его и, схватив меня, потянула за собой. Упираюсь ногами и пытаюсь вырваться, но ничего не выходит. — Нет! Не хочу! Инга села на край кровати и, схватив меня за талию, насадила на страпон. — А-а-а! — В этот момент я почувствовала себя шашлыком на шампуре. — А-а-а! — Вот после этого я точно отпущу тебя домой, — с насмешкой сказала она. — Хотя у тебя и дома уже нет. Упираюсь ей в плечи руками, но ничего не выходит. Страпон во мне. Это противное чувство инородного тела во мне. Вся сжимаюсь, чувствуя себя разбитой, а Инга спокойно продолжает меня насиловать. Ей плевать на мои крики и сопротивления. Мне даже кажется, что Ершову именно так и насиловали. Может, поэтому она и совершила такое с собой? — Я сейчас умру! — Она такая сильная. Держа меня за талию, она то поднимает меня, и страпон выскальзывает, то давит, и страпон вновь проникает. Я же обнимаю её за шею, чтоб не потерять равновесие, и просто плачу. Самое противное ещё, что моя и её грудь соприкасаются между собой. Это так противно, особенно когда наши соски трутся друг об друга. — Всё, всё, отпущу. Не верю ей. Но всё же, к моему удивлению, после этого раза она реально позволила мне одеться. Мне было плевать, что у меня мокрые волосы. Не взирая на боль, я оделась как можно быстрее и сбежала от неё. Что это за район, мне плевать. Я просто выскочила из её подъезда и побежала куда глаза глядят. Мне было больно и паршиво. Голова стала замерзать из-за мокрых волос. Я то и дело спотыкалась и даже не обратила внимания на белый Мерседес, что ехал за мной. Остановившись на полпути, я обернулась. Машина тоже остановилась. — Кто ты?! — Кричу. Мне уже даже плевать на себя. — Чего тебе от меня надо?! Водитель вышел из машины, но из-за света фар я не видела, кто это. Но судя по фигуре, похоже, что это мужик. — Хватит за мной следить! — Кричу, и тут он бросился на меня.