Строго по тексту

Пятница принесла в Щукинское училище долгожданный, но от этого не менее изнурительный зачет по сценическому движению и сценическому бою. В большом спортивном зале на первом этаже пахло гимнастическими матами, старой кожей, тальком и потом. Огромные окна, выходившие во внутренний двор, были распахнуты, и оттуда вместе со сквозняком тянуло всё тем же одуряющим, липким запахом майской сирени. Студенты, переодетые в легкие тренировочные брюки и простые белые майки, сидели вдоль стен на длинных деревянных лавках. Сдача шла уже второй час. Педагог, строгий фронтовик с пронзительным взглядом, сидел за небольшим столом у центральной стены, делая пометки в журнале. Василий Ливанов сидел на самом краю лавки, положив локти на колени и разглядывая свои кеды. Он выглядел безупречно собранным, спокойным, даже слегка заспанным — его извечная, фамильная броня. Но внутри него всё превратилось в натянутый до предела трос. За всю неделю он ни разу не посмотрел в сторону Ланового. Тщательно выстраивал маршруты по коридорам, уходил из буфета, если видел белую рубашку, и демонстративно заговаривал с девчонками, стоило Ваське появиться поблизости. — Так, хорошо — четыре, свободны, — зычно объявил педагог, захлопывая одну из папок. Он пробежал глазами по списку и поднял голову. — Ну что, финал. Осталась самая сильная пара. Ливанов, Лановой — на середину. Этюд номер три: нападение сзади, захват, обезоруживание. Работаем в полную силу, без скидок на конец года. Покажите мне характер. У Василия на секунду остановилось сердце. Он медленно поднялся с лавки, чувствуя, как спину обдало ледяным потом. Бежать было некуда. Это был официальный зачет. Лановой поднялся с противоположной стороны зала. Он не смотрел на педагога — его тяжелый, немигающий взгляд был намертво прикован к Ливанову. Брюнет шел к центру зала медленно, мягко ступая по матам, и в его фигуре угадывалось то самое опасное, злое упрямство, с которым он два дня назад швырял тетрадь в стену. Они встали друг напротив друга на синем борцовском мате. Между ними было чуть больше метра. — Готовы? — крикнул педагог. — Ливанов — оборона, Лановой — нападение. Начали! По правилам этюда Василий должен был повернуться спиной, давая нападающему фору. Он сделал оборот, затылком чувствуя чужое, горячее дыхание. Шаг, шуршание мата — и Лановой атаковал. Он пошел вперед резко, без актерской деликатности, вложив в этот бросок всю накопившуюся за неделю ярость. Его сильная, загорелая рука железным обручем обхватила шею Ливанова сзади, блокируя дыхание, а вторая мертвой хваткой перехватила его правое запястье. Каждый физический контакт между ними сейчас отозвался в теле Василия болезненным электрическим разрядом. Запах Ланового — табак, майский ветер и пот — мгновенно заполнил всё пространство, выбивая из головы последние остатки ливановского притворства. — Работай, Ливанов, работай! Живее! — прикрикнул из своего угла педагог. Интеллигент, стиснув зубы до хруста, пошел на перехват. Согласно схеме боя, он должен был резко уйти вниз, перебросить нападающего через бедро и зафиксировать на полу. Но Лановой стоял как вкопанный, его мышцы были словно из камня. Это уже не было имитацией — Васька держал его всерьез, с каким-то остервенением прижимая к своему телу. — Пусти… — едва слышно, одним движением губ выдохнул Ливанов, пытаясь вывернуться из удушающего захвата. — И не подумаю, — так же тихо, прямо в самое ухо ответил брюнет. Разозлившись от собственной беспомощности и от этой наглости, Ливанов резко, с силой наступил Лановому пяткой на подъем стопы и, воспользовавшись тем, что тот на долю секунды ослабил хватку, рванулся вперед. Он перехватил руку Васьки, выкручивая её назад, и они оба с тяжелым глухим стуком повалились на маты. Они катались по синему настилу секунды три, тяжело и яростно дыша, пока Лановой, вывернув корпус за счет феноменальной гибкости, снова не оказался сверху. Он перехватил обе руки Василия, заломил их за спину и всем весом навалился сверху, намертво прижимая Ливанова лицом к мату. Это была чистая, безоговорочная победа в этюде. Зал замер. Студенты на лавках удивленно переглянулись — такой жесткой, почти настоящей драки на зачетах еще никто не видел. Лановой тяжело дышал, его грудная клетка резко вздымалась и опускалась, прижимаясь к спине Василия. Он держал его запястья так крепко, что кожа горела. Наклонившись к самому уху замершего, тяжело дышащего Ливанова, Лановой произнес очень тихо, так, чтобы слышал только он один: — Долго бегать собираешься? Василий резко зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает жгучая волна бессилия и злости. Его поймали. Снова, при всех, заставили признать поражение. — Прекрасно! Отличная экспрессия, парни! — голос педагога разорвал это душное, интимное безумие. — Лановой — пять, Ливанов — пять. Зачет сдан. Молодцы, показали настоящую мужскую борьбу. Свободны. Васька не сразу, медленно разжал пальцы. Он поднялся на ноги, протянул интеллигенту руку, чтобы помочь встать как требовали правила приличия в зале. Ливанов проигнорировал его ладонь. Он поднялся сам, резко отшатнувшись в сторону, быстро поправил смятую майку и, не глядя ни на кого, зашагал к выходу из спортзала. Его плечи были напряжены, а в ушах всё еще стоял этот бархатный, издевательский и одновременно отчаянный шепот Ланового. * * * Конец мая обрушился на Москву внезапной, оглушительной весенней грозой. Еще в полдень солнце плавило асфальт, а к пяти часам дня небо над Арбатом налилось тяжелым, чернильно-фиолетовым свинцом. Воздух сделался густым, колючим от озона. Ливанов-младший выскочил из дверей училища одним из последних. На нем были легкие светлые брюки и тонкий форменный джемпер — совершенно негодная одежда для надвигающегося катаклизма. Обычно Василий не задумывался о таких мелочах: у него всегда были при себе монеты для телефона-автомата, чтобы вызвать такси прямо к крыльцу Щуки. Но сегодня, как назло, единственный работающий автомат на углу облепила стайка первокурсников, а небо уже раскалывалось от первых глухих раскатов грома. Ливанов решил добежать до следующего перекрестка. Но стоило ему отойти от училища на пару сотен метров, как сверху, без предупреждения, хлынула сплошная, ревущая стена воды. Майский ливень за секунду превратил улицу в бурлящий поток. Интеллигент, инстинктивно пригнув голову, бросился к ближайшему спасительному укрытию — глубокой каменной арке старого доходного дома. Влетев под гулкие своды, он тяжело, со свистом выдохнул и принялся отряхивать одежду. Дождь все-таки успел его поймать; джемпер потемнел и стал сырым, плотно облепив плечи, светлые волосы намокли и непослушными прядями липли ко лбу, а по щекам и шее крупными каплями стекала прохладная дождевая вода. Василий мелко, судорожно вздрогнул от резкого контраста температур. Он попытался унять эту дурацкую, выдавшую его с головой дрожь, выпрямился, поднял глаза… и замер. В глубине полутемной арки, прислонившись спиной к шершавой кирпичной стене, уже кто-то стоял. Лановой. Васька, судя по всему, успел укрыться здесь на пару минут раньше. Его белая рубашка была лишь слегка тронута первыми каплями, на сухих волосах поблескивала влага, а на плечах висел просторный пиджак. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы брюк, и молча курил. Чернеющий в полумраке силуэт, сизый дым, уходящий под своды, и этот пристальный, немигающий взгляд. Внутри у Ливанова всё привычно завязалось в тугой, болезненный узел. Первая глупая мысль — выскочить обратно, прямо под ледяные струи ливня, лишь бы не оставаться здесь. Но тело словно налилось свинцом. Бежать было глупо, бежать было поздно. Ливанов остался стоять у самого края арки, подчеркнуто отвернувшись спиной к одногруппнику. Он обхватил себя руками за локти, уставившись на бурлящие потоки воды за пределами укрытия. Зубы против воли начали мелко постукивать от сырости. Сзади послышался негромкий шорох. Шаги. Василий весь подобрался, внутренне готовясь к очередной колкости, издевке или жесткому упреку за тот зачет по сценическому бою. Он заставил себя замереть, даже когда шаги смолкли прямо у него за спиной. Но никакой колкости не последовало. Вместо этого на его продрогшие, влажные плечи вдруг легло тяжелое, удивительно сухое и хранящее чужое тепло сукно пиджака. Василий вздрогнул, инстинктивно дернулся, чтобы скинуть его, но Лановой не позволил. Он плавно, но непоколебимо вырос прямо перед Ливановым, преграждая ему путь к выходу. Его большие, теплые ладони легли на лацканы пиджака, прямо у груди Василия, удерживая ткань. И в этот момент они встретились взглядами. Шум дождевой стены, грохочущей в двух шагах от них, вдруг бесследно исчез, превратившись в глухой белый шум. Не было никакой злости. Не было яда, высокомерия или привычной училищной брони. В полумраке старой арки друг на друга смотрели глаза двух совершенно отчаявшихся, измученных этой недельной войной парней. Это был взгляд людей, которые до боли, до крика устали притворяться, бегать друг от друга по коридорам училища и делать вид, что ничего не происходит. В этом молчании была абсолютная, звенящая капитуляция. Они оба сдались. Лановой не отпускал лацканы пиджака. Его пальцы едва заметно подрагивали, касаясь сырой ткани джемпера Василия, а из груди вырывалось тяжелое, прерывистое дыхание. Они стояли так, кажется, целую вечность — полминуты чистой тишины, в которой ломались остатки прежней, «правильной» жизни Ливанова. Интеллигент больше не пытался вырваться. Он лишь чуть слышно дышал, глядя в темные, глубокие глаза Васьки, и чувствовал, как от чужого пиджака исходит густой запах табака, одеколона и того самого тепла, по которому он втайне сходил с ума все эти бесконечные дни. — Хватит, Вась… — наконец очень тихо, почти беззвучно произнес Лановой. Его голос, лишенный привычного актерского нажима, прозвучал удивительно мягко и открыто. — Слышишь меня? Пожалуйста, хватит. — Василий чуть качнул головой, но промолчал. Силы спорить кончились. — Ты думаешь, я это всё от скуки придумал? — Лановой горько, едва заметно улыбнулся, потирая пальцами ткань на его груди. — Что я игру какую-то веду? Если бы я мог… если бы только мог, я бы сам от этого убежал. Но не могу. Ты мне дорог. Так дорог, что у меня в Одессе все тексты ролей из головы вылетали, стоило о тебе подумать. Я ведь влюбился в тебя как мальчишка. По-настоящему. Василий судорожно вздохнул, его пальцы, спрятанные в карманах, сжались в кулаки. — Знаешь, когда это началось? — брюнет перевел взгляд на его строгий профиль, и в его глазах промелькнула давняя, бережно хранимая нежность. — Еще в прошлом году. Я ведь был на курс старше, помнишь? Постоянно слышал в коридорах: «Ливанов, порода, аристократ…» Я смотрел на тебя на общих вечерах. Ты сидел всегда такой отстраненный, идеальный, безупречный. Этот твой профиль точеный… Я тогда злился, думал — пижон арбатский, папенькин сынок. А глаз отвести не мог. Всё ходил мимо, задевал тебя плечом нарочно, чтобы ты хоть как-то отреагировал. А когда меня из-за съемок и хвостов к вам на курс перевели… я в первый же день пришел, увидел тебя за партой у окна — и понял, что всё. Влип по самые уши. Намертво. Лановой замолчал, всматриваясь в лицо Василия. По щеке шатена скатилась капля — то ли дождевая вода, то ли слеза, — но он даже не вытер ее. — Не бегай от меня больше, Вася, — тихо, с какой-то щемящей, детской мольбой в голосе попросил Лановой, чуть ближе придвигаясь к нему. — Пожалуйста. Давай просто… перестанем драться. Мне без тебя дышать нечем в этом училище. Интеллигент медленно поднял свои мокрые, дрожащие руки и, помедлив секунду, осторожно положил ладони поверх больших, горячих рук Ланового, всё еще державших его лацканы. Он почувствовал, как Васька под его пальцами облегченно, рвано вздохнул. — Я не знаю, Вась… — так же тихо ответил Ливанов, впервые открыто глядя ему прямо в душу. — Я не знаю, что нам теперь делать. И что будет дальше — тоже не знаю. Это же безумие. — Плевать, — Лановой мягко улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней из всех, что Василий когда-либо видел. — Разберемся. Главное — не молчи больше. Василий судорожно, рвано вздохнул. Эта внезапная, бьющая наотмашь васькина искренность, лишенная всякой рисовки, подействовала на него сильнее любого упрека. У него просто не осталось аргументов. Последние крохи его ливановской защиты, которую он так бережно выстраивал перед зеркалом, окончательно смыло этим майским дождем. Лановой заметил этот глубокий, капитулирующий вздох. Воспользовавшись минутной слабостью Васи, он плавно, но очень уверенно шагнул ему за спину, мягко притягивая к себе. Василий даже не подумал отстраниться. Пиджак, наброшенный на его плечи, теперь согревал со спины, а спереди его надежно укрывало широкое, надежное тепло васькиных рук. Лановой обнял его, крепко скрестив руки на груди Василия, словно пытаясь закрыть его собой от всего остального мира, от грозы и от чужих глаз. Они простояли так несколько секунд. Василий чувствовал спиной размеренный, сильный стук чужого сердца и наконец перестал дрожать. Сырость и холод отступили, сменяясь густым, кружащим голову теплом. Он лениво опустил голову назад, упираясь затылком в крепкое плечо Ланового, и закрыл глаза, полностью отдаваясь этому новому, пугающему, но такому необходимому чувству безопасности. Дождь за пределами арки продолжал неистовствовать, но здесь, в их маленьком каменном коконе, время словно замедлило свой ход. Лановой медленно высвободил одну руку. Его большие, согретые пальцы осторожно, почти невесомо коснулись влажной шеи парня, заставив того замереть. Васька медленно повел ладонью выше, очерчивая линию подбородка, а затем мягко запустил пальцы в его намокшие, запутавшиеся волосы на затылке. Чуть надавив, он заставил Василия развернуться к себе. Ливанов открыл глаза, встречаясь с его потемневшим, пристальным взглядом. В нем больше не было вызова. Только бесконечная, глухая нежность. Лановой наклонился и уверенно, мягко накрыл его губы своими. В этот раз интеллигент не сопротивлялся; не было ни паники, ни яростных попыток вцепиться в рубашку, ни желания немедленно сбежать. Плотина рухнула окончательно, оставив после себя удивительную, звенящую тишину. Василий ответил на поцелуй — поначалу несмело, почти осторожно, пробуя это новое для себя ощущение на вкус, а затем всё увереннее, приоткрывая губы навстречу. Рука Василия сама собой поднялась вверх и легко, доверчиво легла Лановому на плечо, пальцами нащупывая теплую кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Это был совсем другой поцелуй, не похожий на тот безумный, отчаянный срыв в Сокольниках. В нем было удивительно много покоя. Это было долгожданное перемирие после долгой, изнурительной войны с самим собой. Василий чувствовал, как внутри него медленно растворяется застарелый, липкий страх, уступая место чистой, звенящей радости. Когда Лановой неохотно, медленно отстранился, Василий не отвернулся. Он остался стоять в кольце его рук, чуть тяжело дыша, и смотрел на Ваську снизу вверх. По его лицу всё еще стекали капли мокрых волос, но взгляд голубых глаз стал удивительно ясным и живым. — Ну вот, — тихо, с легкой хрипотцой улыбнулся Лановой, бережно стирая большим пальцем дождевую каплю с его щеки. — А ты боялся. Василий лишь слабо качнул головой, пряча легкую, непривычно мягкую улыбку в воротник чужого пиджака. Гроза на улице постепенно стихала, уступая место свежему вечернему воздуху, но они оба знали, что из этой арки они выйдут уже совершенно другими людьми. Прежний, правильный Василий Ливанов остался там, под майским ливнем. И возвращаться к нему почему-то совсем не хотелось.