Строго по тексту

Июнь ворвался в Москву несусветной, удушливой жарой. Асфальт на Тверской плавился и пах гудроном, а воздух в переулках стоял неподвижно. Родители Василия, Борис Николаевич и Евгения Казимировна уехали на Николину Гору до самой осени, поближе к прохладе соснового бора и террасе с видом на Москву-реку. — Васенька, ну посмотри на себя, бледный совсем, — вздыхала мать, аккуратно укладывая в чемодан свои любимые шелковые платки. — Ну что тебе делать в этой раскаленной Москве? Поехали с нами. — Нет, мам, я останусь, — мягко, но твердо улыбался Василий, помогая закрыть тяжелую крышку чемодана. — В училище библиотека летом свободная, мне нужно закрыть списки по зарубежному театру да и к диплому наброски сделать. На самом деле он лгал. Ему до дрожи в судорожно сжатых пальцах нужна была эта абсолютная, пустая тишина огромной родительской квартиры. После того майского ливня в арке на Поварской мысли интеллигента были заняты только одним человеком. Но заявить об этом открыто, разумеется, было невозможно. Стоило за родителями закрыться тяжелой дубовой двери, как Василий подошел к настенному телефону в прихожей. Снял трубку, дождался гудка и набрал наизусть знакомый номер. — Алло, — отозвался на том конце провода Вася Лановой. Голос его звучал глухо, на заднем плане тихо наяривало радио. — Привет, — Василий постарался, чтобы его голос прозвучал как можно более невозмутимо. — Мои уехали. На Николину Гору. Если ты… если ты не занят, приходи. Посмотрим конспекты, которые весной пропустили да и просто выпьем чаю. Поговорим. На том конце провода воцарилась короткая, звенящая пауза. Ливанов почти физически почувствовал, как парень там, медленно улыбнулся. — Зайду. Жди к семи, как пекло спадет. Лановой пришел ровно в назначенное время, когда косые лучи заходящего солнца уже заливали прихожую густым золотом. Шагнув через порог, он с ходу протянул Василию темную запотевшую бутылку «Ситро». — Привет, артист. На улице жара несусветная, дышать нечем. Подумал, нам пригодится что-то холодное. Они устроились на просторной, идеальной чистоты кухне. На плите лениво пускал пар пузатый чайник, а на старом фарфоровом блюде лежало домашнее печенье. Лановой сидел, откинувшись на спинку стула, и с любопытством разглядывал обстановку: высокие потолки с лепниной, тяжелый дубовый буфет со старинным хрусталем, масляные картины на стенах, которые, судя по всему, рисовал сам Вася. Взгляд одногруппника был спокойным, внимательным. — Хорошо у вас, — негромко заметил брюнет, сделав глоток ледяного сиропа. — Спокойно так. Как в музее. — Иногда это спокойствие душит, — признался Василий, медленно помешивая ложечкой сахар в чашке. — Кажется, что здесь даже воздух расписан по часам. Хочется чего-то… настоящего. — Настоящее обычно шумит и лезет на рожон, Вась, — Лановой поставил бутылку на стол и посмотрел ему прямо в глаза — пристально, без тени улыбки. — Ты ведь поэтому на Николину Гору не поехал? Чтобы не притворяться «образцовым сыном» хотя бы пару дней? Интеллигент почувствовал, как щеки начинают гореть. Он отвел взгляд, не выдержав этого прямого васькиного прищура. — Можно и так сказать. Теперь ты мой компаньон в этом заговоре против приличий. — Опасная роль, — усмехнулся Лановой кивая. — Но мне она по душе. Ну что, пошли, покажешь свои конспекты? — Пошли в комнату, — Ливанов поднялся, чувствуя, как внутри него растет сладкое, пугающее напряжение. — Там окна во двор, прохладнее. Все записи на столе. Комната Василия встретила их приятным полумраком и густым запахом старой бумаги. Брюнет остановился у книжного шкафа, лениво рассматривая тома, пока Ливанов доставал из ящика стола толстую общую тетрадь. — Вот, посмотри, — шатен раскрыл её под настольной лампой, залившей комнату мягким, теплым светом. — Я тут выписал тезисы по майским лекциям… Лановой подошел ближе, встал рядом с ним, почти вплотную, опираясь ладонями о край стола. Василий кожей чувствовал исходящее от него тепло, запах табачного дыма и легкого одеколона. ​— Ну-ка, ну-ка… — Васька наклонился над тетрадью. — «Актер не должен полностью перевоплощаться в образ…» Ты сам-то в это веришь, Вась? Мы же в «Щуке», тут Вахтангов рулит. Брехт — это же совсем другая школа, холодная. ​— В этом и интерес, — интеллигент принялся листать страницы, показывая записи. — Это вызов нашему мастерству. Посмотри вот здесь, про структуру эпизода. ​Его пальцы, быстро мелькавшие по разлинованной бумаге, вдруг случайно коснулись ладони Ланового, лежащей на столе. Вася вздрогнул, словно от удара током, и инстинктивно отдернул руку, чувствуя, как сердце забилось в регистре панического галопа. ​На секунду в комнате повисла звенящая тишина. Даже Брехт с его театром отступил на второй план. Лановой не пошевелился. Он медленно перевел взгляд с тетради на побледневшее лицо Васи. В его глазах больше не было академического интереса к немецкой драматургии. ​— Ты ведь не для того меня сюда звал, чтобы Брехта обсуждать, Вась, — тихо, но очень веско произнес парень. В его голосе не было дерзости, только глубокое, жадное и осознанное требование. — И не чай пить. На Николиной Горе сейчас гораздо спокойнее, чем здесь. Но ты остался в этой духовке. Скажи честно — почему? ​Василий молчал, не в силах вымолвить ни слова; хваленая ливановская выдержка полетела к чертям. Он только судорожно вздохнул, и этого выдоха было достаточно. ​Лановой не стал медлить. Он шагнул вперед, сокращая расстояние до минимума, и положил большие, горячие ладони на плечи Василия. Интеллигент не отстранился — у него просто не осталось сил сопротивляться тому, по чему он втайне сходил с ума все эти дни. Брюнет наклонился и поцеловал его. Сначала почти осторожно, пробуя, а затем с той самой голодной, требовательной страстью, которая начисто выбивала из головы любые мысли о правильности и приличиях. Напряжение, копившееся между ними с тех майских танцев, окончательно рвануло наружу. Поцелуй стал глубже, горячее, Василий судорожно выдохнул прямо в губы Ланового, отвечая на его напор с каким-то накопленным отчаянием. Его руки сами собой взлетели вверх, пальцы намертво вцепились в плечи Васьки, скомкав ткань рубашки. Брюнет действовал уверенно и мягко. Его ладони скользнули с плеч Василия ниже, пальцы, торопливо путаясь, принялись расстегивать пуговицы на его легком летнем джемпере. Тонкий трикотаж с треском пополз вверх, обнажая бледную кожу. Интеллигент в ответ потянул за лацканы лановской рубашки, дернул на себя — пара мелких пуговиц с сухим, четким стуком отскочила на паркет и укатилась куда-то под стол. Одежда окончательно перестала быть преградой, они судорожно стягивали её друг с друга, тяжело и прерывисто дыша в губы друг другу, пока мир вокруг сужался до этого бешеного стука пульса в висках. И именно в этот момент, когда они, полураздетые, хмельные от близости, замерли у самого края постели, в пустой прихожей внезапно и страшно лязгнул входной замок. Ключ в скважине повернулся дважды. Оба замерли, словно пораженные молнией. У Ливанова внутри всё мгновенно обрушилось в ледяную пустоту. Ужас — дикий, парализующий — сковал тело. Первое, о чем он подумал, — родители. Отец забыл документы? Матери стало плохо на полпути к Николиной Горе? Если они сейчас войдут и увидят это… — Боже… родители… — побелевшими губами прошептал Василий, в полной панике пытаясь натянуть обратно на плечи задравшийся, вывернутый джемпер. Руки от страха тряслись так, что он не попадал в рукава. — Они вернулись… Вась, это они… Лановой, глухо выругавшись сквозь зубы, отпрянул назад и лихорадочно бросился подбирать с пола свою распахнутую рубашку, пытаясь прикрыть голый торс. В коридоре послышались шаги, и тяжелая дверь васиной комнаты бесшумно приоткрылась. На пороге стояла пожилая, сухонькая женщина, державшая в руках ведро и тряпки. У Василия от облегчения едва не подкосились ноги, но страх тут же сменился жгучим, удушливым стыдом. Картина перед женщиной предстала красноречивая: Василий с полыхающим лицом и растрепанными волосами судорожно одергивал помятую одежду, а Лановой стоял у окна, тяжело дыша и пытаясь удержать края рубашки, на которой не хватало половины пуговиц. Женщина на секунду прижала пухлую ладонь к груди. — Ой, Васенька… Напугал ты меня. Я-то думала пусто в квартире, Евгения Казимировна говорила, что все уехали. Дай, думаю, приду окна к лету намыть, пока жара спала… – это была домработница, которая давно работала в их семье. — Мария Ивановна, мы тут… мы это… — голос Васи предательски сорвался на хрип. Он судорожно пригладил пятерней волосы. — Мы репетируем. С одногруппником. Из училища. Отрывок к диплому. Новую пьесу… драму. Опытный, мудрый взгляд домработницы, которая знала Васеньку с самого детства, медленно скользнул по его помятому воротнику, по испуганным голубым глазам и перевел взор на замершего у окна Ланового. Женщина на мгновение поджала губы, и в ее глазах промелькнуло что-то сложное — смесь удивления, строгости и глубокой, чисто материнской печали. Но она лишь поправила свой серый фартук. — Драму, значит… — тихо, с особенным нажимом повторила она. — Ну, дело молодое, учебное. Только вы, ребятушки, окна-то на улицу закрывайте, когда репетируете. А то Москва большая, услышит кто не то — беды не оберешься... – Мария Ивановна тихо вздохнула. – Ладно, Васенька, я, пожалуй, пойду. Не буду вам мешать. На кухне прибираться не стану, вижу, вы там чаевничали… Я в следующий раз загляну. Дверь за мной на защелку припри. Она деликатно прикрыла дверь комнаты. Когда за Марией Ивановной наконец закрылась входная дверь и в замке глухо щелкнул язычок защелки, огромная квартира погрузилась в оглушительную, мёртвую тишину. Василий так и остался стоять посреди комнаты, глядя в пол круглыми, застывшими глазами. Его сердце колотилось где-то в самом горле, а к щекам мертвой хваткой прилил лихорадочный, горячий румянец. Лановой медленно опустил руки. Его растерзанная рубашка так и осталась распахнутой, обнажая тяжело вздымающуюся грудь. Он перевел дыхание и посмотрел на притихшего Ливанова. В сумерках комнаты, которые теперь казались еще гуще, Васька выглядел непривычно строгим, собранным и очень бледным. — Ушла, — негромко, хрипло выдохнул он, нарушая эту звенящую тишину. — Она всё поняла, Вася. Всё, до последнего движения, — интеллигент медленно закрыл лицо ладонями. Пальцы до сих пор мелко, судорожно дрожали. — Как я теперь буду смотреть ей в глаза? Каким дураком я выглядел со своим этим «Брехтом»… Боже мой, если бы это был отец… Если бы вошли они с мамой, Вась, ты понимаешь, что бы сейчас было? Лановой молча сделал шаг вперед. Его движения потеряли прежнюю настойчивость — сейчас он двигался мягко, почти осторожно. Он подошел к Василию вплотную и аккуратно, но крепко взял его за запястья, убирая его ладони от лица. Ливанов попытался отвернуться, спрятать глаза, но Васька не позволил. — Не вошли ведь, Вась. Обойдись без сослагательного наклонения, — тихо, но очень веско сказал Лановой. Он поймал его мечущийся, испуганный взгляд и удерживал его. — И Мария Ивановна ничего никому не скажет. Она за тебя испугалась, дурак ты эдакий, а не разозлилась. Про окна ведь не просто так предупредила. — Мне стыдно, — выдохнул Вася, и этот выдох прозвучал до того беспомощно, что у брюнета дрогнули губы. — А мне нет, — отрезал Васька. В его голосе снова промелькнула та самая, знакомая по арке на Поварской искренность, в которой не было ни капли рисовки. — Стыдно должно быть, когда врешь и из себя святого строишь. А за то, что между нами… за это я прощения просить ни у кого не собираюсь. Даже у твоего отца. Лановой чуть ослабил хватку на его запястьях, но рук не убрал. — Вась, посмотри на меня, — тише попросил он, чуть наклоняя голову. — Мы ведь можем прямо сейчас всё это закончить. Я соберу пуговицы с паркета, застегнусь, и уйду. Насовсем уйду. Будем в училище вежливыми коллегами, здороваться за руку в буфете и обсуждать новые отрывки. Если тебе так проще, если тебе так спокойнее жить — только скажи. Я мешать не буду. Ливанов замер. Комнату уже окончательно затопило синее, прохладное сукно июньских сумерек, и силуэт парня казался резким, почти монументальным. Василий понимал, что это его самый последний, финальный шанс сделать шаг назад. Вернуться в ту самую правильную, размеренную, академическую жизнь, где всё понятно, безопасно и одобрено родителями. Но один только взгляд на распахнутый ворот лановской рубашки и ощущение его больших, надежных ладоней на своих запястьях выжигали в нем все остатки благоразумия. Без этого наглого, прямого и отчаянного парня его жизнь снова превратится в душный, пыльный музей. — Нет, — прошептал он. Этот шепот дался ему с трудом, но в нем не было сомнений. — Не хочу. Лановой не стал тратить время на слова. Он рванул интеллигента к себе, обнимая крепко, до хруста в ребрах, и снова накрыл его губы своими. Но теперь в этом поцелуе не осталось той панической спешки и страха, что были до прихода домработницы. Это было жадное, долго сдерживаемое, абсолютно осознанное требование двух измученных этой недельной войной людей. Василий ответил ему с той же яростной готовностью, его пальцы намертво впились в плечи Васьки, притягивая его ближе, словно он пытался восполнить каждую секунду этого глупого, ненужного молчания в коридорах Щуки. Они почти вслепую переместились на постель. В наступившей полутьме комнаты звуки сделались пугающе, до предела острыми: сухой шорох окончательно снимаемой одежды, прерывистый шепот и тяжелый стук пульса в висках. Когда одежда окончательно перестала быть преградой, Ливанов вдруг замер, инстинктивно пытаясь свести колени. До этого момента вся его жизнь была выстроена по четким, правильным правилам, и этот шаг в полную неизвестность пугал его до онемения. У него никогда не было ничего подобного — ни этих чувств, ни этих прикосновений, ни отношений с мужчинами. Всё, что происходило сейчас, было для него абсолютным, ошеломляющим дебютом, и тело сковала непроизвольная, защитная дрожь. Лановой мгновенно почувствовал эту внезапную, натянутую как струна жесткость. Он не стал давить. Вместо этого Вася навис сверху, принимая весь вес своего тела на локти, и мягко, успокаивающе погладил парня по узким бедрам, заставляя его расслабиться. — Спокойно, Вась… — очень тихо, без капли прежней дерзости прошептал Лановой прямо ему в губы. — Посмотри на меня. Я же вижу, что ты весь дрожишь. Не бойся. Я аккуратно, слышишь? Вася приоткрыл голубые глаза, ловя его горячий, потемневший взгляд, в котором сейчас горела удивительная, бережная поддержка. Шатен судорожно выдохнул, кивая, и Вася снова поцеловал его — медленно, глубоко, отвлекая и забирая себе весь его первородный страх. Брюнет действовал максимально чутко, давая Василию время привыкнуть к каждому новому ощущению. Его ладонь скользнула ниже, уверенно фиксируя бедра парня, помогая ему раскрыться. И когда Лановой медленно, тягуче проник в него, заполняя собой до самого предела, Вася резко, болезненно вскрикнул, на секунду задохнувшись от непривычной, разрывающей изнутри полноты. Его пальцы намертво впились в плечи Васьки, ногти до следов врезались в кожу, а к глазам подкатили непрошеные слезы. — Знаю, Вась, знаю… — Лановой тут же замер, не двигаясь, давая Ливанову перетерпеть эту первую, острую вспышку. Он наклонился и нежно коснулся губами Василия в самом чувствительном месте на шее, прямо там, где бешено колотилась жилка, баюкая его своей близостью. — Всё хорошо. Дыши, я здесь. Интеллигент судорожно ловил ртом воздух, утыкаясь лбом в плечо Васьки, пока пугающая боль медленно, неохотно не начала растворяться, уступая место густому, томительному теплу. Когда Ливанов чуть расслабился и доверчиво потянулся навстречу, Лановой начал двигаться — сначала плавно, осторожно, проверяя границы его выдержки, но быстро потеряв контроль от того, как жадно Вася принимал каждый его толчок. В тишине квартиры теперь звучали совсем другие звуки: рваные вздохи, сдавленные, хриплые стоны Ливанова и глухие шлепки кожи о кожу, раздававшиеся в такт их нарастающему ритму. Вася двигался всё увереннее, напористее, полностью подчиняя себе это хрупкое, впервые открывшееся ему тело. Он наклонялся к самому лицу интеллигента, обжигая его дыханием, и шептал на ухо словечки, от которых у Ливанова окончательно кружилась голова, а к щекам приливал новый жар. Эти резкие, непривычные слова лишали последних остатков интеллигентской гордости, заставляя Василия лишь сильнее вжиматься спиной в подушки и умоляюще просить: «Еще… Вась, пожалуйста…» С каждым глубоким толчком Ланового Василий всё больше терял связь с реальностью. Его бёдра вздрагивали под тяжелыми ладонями Васьки, который держал его так крепко, словно клеймил на всю оставшуюся жизнь. Стоны Васи становились громче, превращаясь в сплошной, неконтролируемый шепот, в котором смешались удивление от собственного бесстыдства и чистейшее, острое наслаждение первого раза. На самом пике, когда ритм стал совсем рваным и исступленным, Лановой сильно прижал его к себе, практически вдавливая в постель. Вася судорожно выгнулся, выкрикнув его имя прямо в губы, и содрогнулся всем телом, чувствуя, как окончательно рушится мир вокруг них, оставляя лишь этот горячий, изнуряющий финал. * * * Комната погрузилась в звенящую, ватную тишину, нарушаемую только их тяжелым, сбитым дыханием. На Тверскую опустилась глубокая июньская ночь, и в окно вливался синий, пахнущий остывшим асфальтом и пылью воздух, но здесь, на кровати, было жарко и тесно. Брюнет не отстранился сразу. Он продолжал лежать на Васе, тяжело навалившись на него всем своим весом, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Тот чувствовал, как бешено колотится сердце Васьки — мощные, глухие удары прямо в его собственную грудную клетку. Постепенно Лановой шевельнулся, мягко перекатился на бок, но тут же собственническим жестом притянул Ливанова к себе, укладывая его голову на своё плечо. Они лежали в темноте, и Василий чувствовал себя так, словно с него заживо содрали кожу. Всё было по-другому. Мир, казавшийся раньше незыблемым и понятным, перестал существовать. Осталось только это ощущение чужой кожи — влажной от пота, горячей. Брюнет лениво, почти бережно перебирал пальцами его темно-русые, насквозь мокрые волосы, которые теперь в беспорядке липли ко лбу и вискам. Его рука, всё ещё тяжелая, спустилась ниже, и он начал медленно поглаживать Васю по лопатке, очерчивая кончиками пальцев острый позвоночник. — Живой? — негромко, с легкой хрипотцой спросил Лановой. В его голосе не было и следа прежней наглости, только какая-то глубокая, сонная нежность. Ливанов лишь слабо прикрыл глаза, не в силах вымолвить ни слова. Его тело казалось ему чужим: мышцы ныли от непривычного напряжения, внизу живота пульсировало остаточное, тупое тепло, а кожа всё ещё горела там, где парень сжимал его бедра. Он только теснее прижался к брюнет, пряча лицо у него на груди и вдыхая его запах — густой замес табака, резкого одеколона и того самого первобытного, мужского аромата, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с этой ночью. Лановой почувствовал это доверчивое движение и чуть сильнее сжал объятия. Он нащупал руку Васи и переплел свои пальцы с его. Ливанов вздрогнул, заметив этот жест. Его тонкая, аристократичная ладонь с длинными пальцами казалась совсем хрупкой в широкой ладони Васьки. — Посмотри на меня, — попросил брюнет. Вася нехотя поднял голову. В полумраке он видел только очертания лановского лица: упрямый подбородок, резкие скулы и глаза, которые сейчас казались черными провалами, но в них светилось что-то такое, от чего у него снова перехватило дыхание. Васька осторожно, почти невесомо коснулся губами его лба, а затем стер большим пальцем одинокую, случайную слезинку, застрявшую в ресницах Василия. — Знаешь… — Лановой замолчал на секунду, подбирая слова. — Я ведь думал, ты меня прогонишь. Даже когда ты в арке я… я думал, ты в последний момент испугаешься. Что не сможешь переступить через всё это. Через отца, через училище, через то, как «надо». — Я сам так думал, — голос интеллигента прозвучал совсем глухо, надтреснуто. — Я и сейчас боюсь, Вась. Боюсь, что проснусь утром, и всё это рассыплется. Или окажется, что я… что я совершил самую страшную ошибку в жизни. Лановой резко, почти сердито выдохнул и приподнялся на локте, заглядывая ему прямо в душу. — Не ошибка это, слышишь? Никакая не ошибка. Ошибка — это когда ты в зеркало на себя смотреть не можешь, потому что врешь всем подряд. А то, что сейчас было… это правда. Единственная настоящая вещь за все мои съемки и твои зачеты. Он снова лег, притягивая шатена к себе, и накрыл их обоих сползшим на пол легким одеялом. Ливанов уткнулся носом в изгиб васькиного плеча, чувствуя, как понемногу унимается дрожь в теле. На прикроватной тумбочке всё так же мягко светила настольная лампа, освещая разбросанные конспекты по Брехту, которые теперь казались чем-то из прошлой, бесконечно далекой жизни. — Завтра будет тяжело, — прошептал он в темноту, уже засыпая. — Завтра будет завтра, — отозвался Лановой, целуя его в макушку. — А сейчас — спи. Я здесь. Я никуда не уйду. И Василий заснул — впервые за долгие месяцы без кошмаров и без того липкого чувства одиночества, которое не покидало его даже в самой шумной компании. В эту ночь он наконец-то был дома. * * * Ближе к четырем утра удушливая июньская жара наконец отступила, разбившись о предрассветную прохладу. В раскрытое окно васиной комнаты потянуло свежестью, шумом первых редких поливальных машин, шуршавших где-то далеко на Тверской, и резким, чистым запахом мокрого асфальта. Сон к ним так и не пришел. Они сидели прямо на широком деревянном подоконнике, поджав колени. Лановой, накинув на голые плечи васину легкую трикотажную кофту, лениво курил, стряхивая пепел в жестяную баночку из-под леденцов. Сам Вася сидел напротив, обняв свои длинные ноги, и завороженно смотрел, как над крышами московских домов медленно поднимается бледное, сизое солнце. — Июнь… — негромко, почти удивленно произнес он, нарушая тишину. — Занятия закончились. В училище теперь до самого сентября никого. Пустые аудитории, тишина. Даже не верится. — Да уж, отмучились, — Васька коротко усмехнулся, затянувшись. Огонёк сигареты на мгновение выхватил из темноты его резкие скулы. — Только мне от этой свободы как-то не по себе. В училище я точно знал: приду на третий этаж, а ты там у расписания стоишь, нос кверху. Или в буфете сидишь с таким видом, будто тебе этот чай с коржиком сам министр культуры наливал. Посмотрю на тебя и сразу разозлюсь, и день веселее идет. А теперь что? Два месяца каникул. Интеллигент тихо хмыкнул, чувствуя, как внутри разливается удивительное, непривычное тепло. Он пошевелился и впервые сам, без подсказки, протянул руку, мягко коснувшись своими пальцами щиколотки Ланового. — Теперь придется придумывать другие поводы для встреч, Вася. Без расписания и буфета. — Придумаем, — брюнет перехватил его ладонь, крепко сжимая пальцы. — Куда мы денемся. Москва большая, но от меня ты теперь не спрячешься. Он вдруг замолчал, затушив сигарету о дно баночки, отставил её в сторону и внимательно, как-то по-особенному посмотрел на Ливанова. В его взгляде промелькнуло что-то сложное, тяжелое — какая-то внезапная тень, словно он вспомнил о чем-то очень важном и не совсем весёлом. Васька открыл было рот, его губы шевельнулись, собираясь произнести какое-то слово, но в последний момент он словно наткнулся на невидимую стену. Замер. И промолчал, лишь сильнее, почти судорожно сжав васины пальцы в своей широкой ладони. Василий заметил это мгновенное колебание. Он почувствовал, как внутри на секунду зашевелилось смутное беспокойство. Ему захотелось спросить: «Что? Что ты хотел сказать, Вась? О чем ты молчишь?» Но, взглянув на то, как мягко предрассветное солнце ложится на лановские плечи, как удивительно спокойна сейчас эта огромная квартира, Вася решил не рушить их хрупкую, едва рожденную идиллию. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответов — по крайней мере, пока не наступило полное утро. Он просто промолчал в ответ, мягко погладив Ваську большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Ладно, артист, — Лановой легко спрыгнул с подоконника на паркет, разбивая затянувшуюся паузу. — Пора мне. Сейчас дворники проснутся, начнут у подъезда кости перемывать. Нечего им лишний раз глазеть. Он быстро, привычными движениями оделся. Рубашка без половины пуговиц теперь сидела на нем небрежно, распахнутая на груди, что придавало его облику еще больше той самой, дворовой грации. Напоследок Васька подошел к Ливанову, прижал его к себе — крепко, коротко, пахнущий дымом и утренней прохладой — и мазнул губами по щеке. — До встречи, не скучай тут со своим Брехтом. Вася проводил его до прихожей. Лановой скользнул за дверь, и тяжелый замок закрылся за ним с тихим, окончательным щелчком. Он вернулся в комнату и снова сел на подоконник, глядя вниз, на пустынную, залитую розовеющим светом Тверскую. Через пару минут из арки дома вышла знакомая фигура в распахнутой рубашке. Лановой шел размашистым, уверенным шагом по абсолютно пустому тротуару. На полпути он, словно почувствовав чужой взгляд, вдруг остановился, обернулся и посмотрел вверх, прямо на окно четвертого этажа. Заметив Василия, брюнет широко улыбнулся и коротко, со своей фирменной, наглой и отчаянной грацией, салютовал ему рукой, прежде чем скрыться за поворотом переулка. Ливанов, глупо улыбаясь, медленно закрыл створку окна, отсекая звуки просыпающегося города. В комнате всё ещё отчетливо пахло табаком и чужим, ставшим теперь самым близким человеком. Он подошел к кровати, аккуратно собрал разбросанные листы конспектов, сложил их в стопку на столе и подумал, что это лето определенно изменит всё. И пути назад у него больше нет.