Строго по тексту

День медленно догорал, окрашивая раскаленную, пахнущую плавящимся асфальтом и бензиновым чадом Москву в мягкие, тревожно-оранжевые тона. Солнце садилось за глухие крыши доходных домов, и длинные тени ложились на пыльную зелень бульваров. Вася Ливанов шел по тенистой аллее к летнему кафе у Никитских ворот, где сегодня собирался их курс. Это была нерушимая традиция Вахтанговского — собираться в первые дни каникул, шумно, с песнями и спорами отмечать окончание трудных зачетов и прощаться перед тем, как все разъедутся по совхозам, подмосковным дачам и родным городам. Рядом, чуть задевая его плечом, шагал Лановой. После вчерашней сумасшедшей, хмельной ночи тишина между ними изменилась — она потеряла прежнюю легкость, стала густой, душной, наполненной опасной, почти осязаемой тайной. Василий шел, глядя строго перед собой, но каждая клеточка его тела, казалось, помнила фантомные, грубые и одновременно бережные прикосновения лановских рук. Случайный контакт рукавами пиджаков в толпе прохожих отзывался внутри глухой, горячей дрожью, от которой перехватывало дыхание. Чтобы заглушить это давящее напряжение, они лениво болтали о какой-то чепухе: обсуждали, как Петров опять завалил зачет по танцу у грозного мастера, и сколько раз Маша забыла текст в финальном отрывке из Островского. Но Вася, с его чуткой актерской интуицией, замечал, что Васька непривычно хмурится, кусает губы и то и дело глубоко прячет руки в карманы широких брюк. ​— Петрову просто нужно было меньше у Охлопкова на репетициях торчать, — Ливанов усмехнулся, поправляя воротник рубашки. — Перегорел парень. А Машка просто испугалась. На четвертом курсе полегче будет, втянемся. Все-таки выпускной год, мастера нас дергать по пустякам не станут. Главное — за лето из формы не выйти. Ты как планируешь? Будешь дипломные роли разбирать или решишь оба месяца на пляже пролежать? ​Лановой промолчал. Он пнул носком ботинка сухой сучок, отлетевший в траву, и как-то неопределенно дернул плечом. ​— Эй, красавец, я с кем разговариваю? — шатен чуть замедлил шаг, вглядываясь в его профиль. — Ты вообще меня слышишь? ​— Слышу, Вась, — негромко отозвался Лановой. Он вытащил руки из карманов, но тут же засунул их обратно. — Чего ты заладил: выпускной, выпускной… До него еще дожить надо. До сентября этого. ​— Ну, два месяца — не вечность. Время быстро пролетит, оглянуться не успеешь. Зато начнем репетировать раньше остальных, договоримся с парнями собираться у меня на Тверской, пока родители на даче. Текст подучим, чаю попьем… Посидим нормально, без этой вечной суеты в училище. ​Брюнет вдруг резко остановился прямо посреди асфальтовой дорожки. Проходившая мимо женщина с авоськой неодобрительно зыркнула на них, но Васька даже не заметил её. Он повернулся к парню, и в его потемневших глазах не было и следа привычной наглости. ​— Не получится у меня на Тверской, Вась, — глухо сказал он. ​— Это еще почему? — Василий удивленно приподнял брови. — У тебя какие-то грандиозные планы на лето в Москве? Нашел подработку на киностудии? ​— Да если бы… — Лановой отвел взгляд, разглядывая кроны старых лип. — Я уезжаю, Ливанов. Завтра утром. ​Вася едва не споткнулся на ровном месте. В груди болезненно, горячо екнуло. — Куда? — выговорил он, чувствуя, как мгновенно пересохло в горле. — На Украину, к бабке. В Стрымбу, в Одесскую область, — Лановой отвел глаза, разглядывая мыски своих поношенных ботинок. — На все лето, Вась. До самого конца августа. Тетка едва билеты через третьи руки достала… В ту же секунду в голове Василия ослепительной, мучительной вспышкой воскрес предрассветный час. Тот самый подоконник в его пустой квартире, сизое, утреннее небо над Тверской и Васька, который открыл было рот, хотел что-то сказать, но промолчал, лишь судорожно, до боли сжав его пальцы. «Вот о чем ты молчал… — пронеслось в мыслях горьким эхом. — Ты уже тогда знал. Ты прощался». Вместо привычной, взращенной годами маски светского равнодушия Василия вдруг накрыла глухая, удушливая обида. Ему показалось, что его жестоко, цинично обманули. Он ведь впервые в жизни доверился кому-то настолько глубоко, переступил через строгие отцовские запреты, через собственный панический страх перед статьей, перед позором — отдал себя всего без остатка. А человек, оказывается, просто забирал свой прощальный подарок перед скорым поездом. — Отличная новость, — ледяным, звенящим от сдерживаемой ярости тоном произнес Василий. Глаза его сузились. — Что же ты вчера молчал? Побоялся, что не дамся напоследок? Он резко развернулся, чтобы пойти прочь, но Лановой в один широкий шаг оказался наперерез, жестко перехватив его за локоть. Впервые в жизни этот наглый, дворовый парень, привыкший брать от жизни всё без спросу, выглядел растерянным и виноватым. Он бережно, но крепко взял Василия за плечи, наплевав на то, что мимо шли люди. — Ты что несешь, Ливанов?! — негромко, но яростно зашипел Васька, обдав его запахом крепкого табака. — Ты за кого меня держишь? Если б я знал, что нас вчера так накроет… Да я бы пешком из этой Украины назад пришел! Не злись, слышишь? Я не думал, что у нас всё так… так далеко зайдет именно вчера. Если бы я мог, я бы матерью клянусь, нашел бы повод остаться. Сказал бы, что в деканате переэкзаменовка, что работу нашел… Но билеты месяц назад куплены! — Пусти, — Василий рванулся, сбрасывая его тяжелые ладони со своих плеч. Внутри всё дрожало, а к глазам подступали глупые, злые слезы. — Нас ребята ждут. Пошли. Нечего тут сцены устраивать. В летнем кафе было душно, шумно и невыносимо громко. Однокурсники уже вовсю праздновали окончание сессии. Петров, изрядно захмелевший от дешевого портвейна, наяривал на гитаре «Ваши пальцы пахнут ладаном» Вертинского, Марина, картинно запрокинув голову и звеня дешевыми браслетами, заливисто смеялась над шутками парней. На длинном деревянном столе громоздились тарелки с подсохшим ситным хлебом, остатки закусок и пустые графины из-под ситро. Василий намеренно сел в самый край стола, зажатый между Машей и Мариной, выстроив между собой и Лановым живой щит из чужих тел, звонкого смеха и пустой болтовни. Петров, отставив гитару, разливал по стаканам теплое пиво и громко рассуждал о том, что настоящий артист должен быть свободен как ветер. ​— Вот вы, Ливанов, все условности соблюдаете, — хмыкнул Петров, вытирая пену с губ. — С Маришей на выставки ходите, чин по чину. А по мне — всё это буржуазные предрассудки. Муза должна приходить ночью и исчезать с рассветом! ​— Твоя муза, Петров, исчезает обычно вместе с твоей стипендией, — отозвалась Марина, картинно накручивая на палец темный локон. Она сидела, откинувшись на спинку скамьи, и ее глаза блестели в полумраке. — А вообще, глупости ты говоришь. Настоящее чувство тишину любит. Запрутся люди в комнате, шторы задернут — якобы над образом к выпускному работают, а потом у девушки коса растрепана и глаза блестят. ​Парни за столом двусмысленно заулыбались, а Борька-первокурсник, прибившийся к их компании, густо покраснел и уткнулся в свой стакан. Василий почувствовал, как внутри у него все сжалось от этой мимолетной фразы про задернутые шторы и растрепанную косу. Он бросил быстрый взгляд на Ланового, но тот лишь ожесточенно затягивался папиросой, глядя в сторону. ​Маша, сидевшая чуть поодаль, к пиву даже не прикоснулась. Она смотрела только на Ваську — неотрывно, с той тихой, покорной грустью, которую на курсе замечали все, кроме самого Ланового. ​— Зачем ты так, Марина, — негромко, заступаясь скорее за саму идею тайны Васьки, произнесла Маша. — Если люди закрывают шторы, значит, им просто хочется побыть одних. Без чужих глаз. В нашей жизни ведь и так всё на виду — и репетиции, и комсомол, и общежитие. Имеет человек право на свой угол? ​— Имеет, Машенька, имеет, — подмигнул Петров, беря аккорд на гитаре. — Только в общежитии у нас комендантша строго следит. После одиннадцати — ни-ни. Из третьего сектора в прошлый месяц одну пару поймали… Ну, у них там совсем всё далеко зашло, допоздна засиделись. Так на комсомольском бюро так полоскали за «недостойное поведение», чуть из училища не поперли. Позорище. ​— Дураки, потому что, — подал голос Лановой. Он произнес это тихо, но так веско, что споры за столом на секунду затихли. Васька обвел однокурсников тяжелым, потемневшим взглядом, задержавшись на долю секунды на Василии. — Прятаться не умеют. Если любишь — так люби, чтоб ни одна инстанция носа под одеяло не подсунула. А трусить, по углам жаться и оглядываться на каждого дворника — последнее дело. Так только жизнь себе портить. ​Маша при этих словах слабо, горько улыбнулась и опустила голову, путаясь пальцами в бахроме своей кофты. Ей казалось, что Васька говорит о какой-то своей, далекой и сильной любви. ​А Василий почувствовал, как эта фраза, брошенная Лановым, ударила его самого наотмашь. Брюнет сидел напротив, мрачный как грозовая туча. Он почти не ел, только курил одну за другой папиросы «Казбек» и пил принесенное кем-то теплое жигулевское пиво. Каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались сквозь сизый табачный дым, Василий видел в глазах Васьки немую, злую просьбу и глухое раздражение. ​— Ну, Васька у нас максималист, — поспешил разрядить обстановку Петров, снова заглушая повисшее напряжение бряцанием струн. — У него всё по-простому. Ладно, ребята, давайте за лето! Чтобы у всех осенью на четвертом курсе было что вспомнить в кулуарах, но так, чтоб комсорг не догадался! К полуночи компания окончательно разгулялась. Воздух стал плотным от дыма, Петров перешел на хулиганские частушки, а Маша тихо привалилась к его плечу, засыпая. — Ливанов, ты чего такой кислый сегодня? — Марина ткнула Василия локтем в бок, заглядывая в лицо. — Сидишь, как на партийном взыскании. Выпей, лето же впереди! Третий курс! — Я в порядке, Мариша, — Василий мягко, но решительно отстранился, поднимаясь со скамьи. — Просто устал после зачетов. Поздно уже, трамваи скоро ходить перестанут. Я, пожалуй, пойду. Он надеялся проскользнуть незамеченным, раствориться в темноте ночного бульвара, но стоило ему выйти за калитку кафе, как Лановой вырос перед ним словно из-под земли. Обида внутри Василия за эти долгие часы уже немного подостыла, уступив место тяжелой, свинцовой тоске. Они стояли под тусклым светом уличного фонаря, и вокруг них кружились ночные мотыльки. — Вась… ну прости меня, дурака, — тихо, сокрушенно вздохнул Лановой, заглядывая в его бледное лицо. Старая наглость полностью слетела с него, обнажая какую-то детскую, растерянную беспомощность. — Не уходи вот так, по-вражески. Давай я тебя хотя бы провожу? Время полночь, в метро скоро двери закроют, пешком идти… Мне просто нужно побыть с тобой еще немного. Перед вокзалом. Василий посмотрел на его упрямое, красивое лицо, на залегшую между бровей виноватую складку, почувствовал этот родной запах мыла и табака — и понял, что вся его интеллигентская броня рассыпается в прах. Он не мог сопротивляться. — Ладно. Проводи, — негромко ответил он, кутаясь в пиджак. До квартиры на Тверской они шли молча. Но теперь это молчание было совершенно другим — не злым, а томительным, предвкушающим, звенящим от напряжения. Стоило тяжелой дубовой двери подъезда закрыться за ними, отсекая редкие звуки спящей Москвы, как брюнет прямо в темной, пахнущей старым деревом прихожей прижал Ливанова к стене. Они не произнесли ни слова. На этот раз не было никаких долгих разговоров, чая и конспектов — только отчаянная, голодная, почти звериная необходимость успеть надышаться друг другом перед трехмесячной разлукой. Они почти бежали до комнаты, на ходу, путаясь в пуговицах, срывая одежду. Когда Лановой уложил его на диван и бережно, но настойчиво развел его бедра, Вася непроизвольно сжался и зашипел сквозь зубы, зажмурившись. Внизу живота всё еще саднило и жгло после их вчерашнего, бурного первого раза. Ткани были слишком чувствительными, непривыкшими к такой сумасшедшей нагрузке. Лановой моментально замер, тяжело и прерывисто дыша Василию в шею. Он приподнялся на локтях, вглядываясь в его лицо в полумраке комнаты. — Больно? Вась, давай не будем… я не хочу тебе вредить, не хочу, чтобы ты мучился… — в его хриплом голосе проскочила неподдельная паника. — Нет, — Василий судорожно, до белизны в суставах вцепился пальцами в его крепкие плечи, притягивая обратно, умоляя всем телом. — Двигайся. Пожалуйста, Васька… Я перетерплю. Только не останавливайся. Он готов был вытерпеть любой дискомфорт, любую разрывающую физическую боль, лишь бы Лановой сейчас заполнил эту пугающую, ледяную пустоту внутри, которая неумолимо ждала его завтра. Ему нужно было это физическое подтверждение того, что они живы, что они здесь. Лановой проник в него — медленно, сдерживая свой привычный бурный порыв, стараясь быть как можно аккуратнее, но отчаянный, лихорадочный ритм неизбежно захватил обоих. Старый пружинный диван глухо заскрипел в такт их движениям. Интеллигент закусил губу до крови, сдерживая стоны, выгибаясь навстречу каждому тяжелому толчку. Это была яростная, почти болезненная близость. Глухие звуки ударов тел, прерывистое, горячее дыхание Ланового прямо в губы и его широкие, мозолистые ладони, до синяков сжимающие узкие бедра Василия. Ливанов полностью растворился в этом ощущении, окончательно отдавая последние остатки своего хваленого контроля. На самом пике, когда волна темного, очищающего беспамятства накрыла тело, у Васи из глаз хлынули слезы. Они катились по вискам, горячие и беззвучные, впитываясь в подушку. Это были слезы облегчения от того, что он наконец-то перестал бороться со своей собственной природой. Он лежал под мужчиной, разделял с ним эту опасную, запретную, безумную близость — и ему это нравилось. Он чувствовал себя по-настоящему живым, сорвавшим все маски. Но вместе с этим пришла и острая, разрывающая грудь боль. Боль от того, что Вася уезжает именно сейчас, на целых три месяца, когда они только нашли в себе смелость сделать этот шаг. Лановой, содрогаясь в финальных толчках, тяжело упал на его грудь, пряча лицо в васиных волосах. Почувствовав на щеке Ливанова влагу, он испуганно приподнялся, стирая слезы большими пальцами. — Вася… маленький мой, ты чего? Очень больно, да? Прости меня, я… — Нет, — Василий всхлипнул, обнимая его за шею и мертвой хваткой прижимая к себе, не давая отстраниться ни на миллиметр. — Всё хорошо. Просто побудь так. Не уходи пока. Лановой ничего не ответил. Он лишь крепче обнял его, укрывая их обоих старым байковым одеялом, и Василий заново учился дышать в этой звенящей, синей июньской темноте, понимая, что это их последняя общая ночь. После всего они долго лежали в полумраке. Василий чувствовал себя полностью опустошенным, вывернутым наизнанку. Лановой вдруг потянулся, сел на край дивана, обнаженный, с резким, красивым силуэтом в свете уличного фонаря. Нашарил в темноте пачку «Казбека», чиркнул спичкой, осветив на секунду свои точеные скулы, и затянулся. — Вась, дай бумажку. И карандаш. Есть у тебя на столе? — его голос звучал глухо и хрипло. — Возьми… там, в ящике тетрадь старая, — Василий едва нашел в себе силы указать рукой в сторону письменного стола, не меняя позы и кутаясь в одеяло. Он лежал на боку и внимательно наблюдал за Васькой. Тот подошел к столу, вырвал листок и начал быстро, размашисто что-то писать, низко наклонившись. Василий смотрел на его прямую спину, на то, как играют мышцы под смуглой кожей, и молчал. Ему казалось, что любые слова сейчас только разрушат этот хрупкий, хрустальный момент. Закончив, Лановой обернулся. Он положил листок на тумбочку рядом с диваном. — Это мой адрес в Украине. И телефон почтового отделения, где меня можно найти. Если что… если захочешь… пиши туда, Васька. Звони. Я буду ждать каждое письмо, Ливанов. Слышишь меня? Каждое. Если не напишешь — я с ума там сойду среди подсолнухов этих. Он бросил окурок в пепельницу и начал медленно, нехотя одеваться. Этой ночью Ливанов так и не заснул. Он лежал, слушая, как монотонно тикают настенные ходики, и чувствовал, как пустая огромная квартира давит на него своими высокими сталинскими потолками. Москва казалась ему душной камерой. Тверская за окном шумела редкими предрассветными поливальными машинами, и Василий вдруг отчетливо понял: он не выдержит здесь лето. Не в этой звенящей тишине, где каждый угол, каждый предмет напоминает о Ваське. За окном начинался бледный рассвет. Родители уже уехали на Николину Гору. Сосны, Москва-река, академический покой. Василий закрыл глаза. Завтра он соберет вещи и уедет к ним. Это будет долгое, невыносимое лето, но, возможно, там, среди лесов, под присмотром отца, ему будет легче держать лицо и дождаться сентября. * * * Поезд на Стрымбу уходил с Киевского вокзала ранним, сырым утром. Василий приехал почти за час, не выдержав давящей тоски опустевшей квартиры. Перрон встретил его привычным привокзальным хаосом пятидесятых: оглушительными, гулкими гудками маневровых паровозов, шипением выпускаемого пара, из-за которого всё вокруг заволакивало белым туманом, и резким запахом угля и гари. Вокруг суетились люди с тяжелыми узлами, плетеными корзинами и фибровыми чемоданами. Но Ливанов шег сквозь эту плотную толпу, словно в вакуумном пузыре. Всё вокруг казалось ему размытым, пока у тринадцатого вагона он не выхватил взглядом знакомую фигуру в помятом пиджаке. Лановой стоял у поручней, закинув за плечо старый брезентовый рюкзак. Заметив Василия, он не улыбнулся — лишь как-то по-особенному, тяжело подобрался всем телом, выбрасывая папиросу прямо на рельсы. — Значит, до самого сентября? — спросил Василий, остановившись напротив. Он изо всех сил пытался удержать свой привычный, безупречно-ровный, «профессорский» тон, но голос предательски дал трещину на последнем слове. — До сентября, Вась, — негромко отозвался Лановой. Он поправил лямку на плече, глядя на Ливанова своим потемневшим, серьезным взглядом, в котором сейчас не осталось и следа от привычной дворовой наглости. — Но я буду писать. Каждую неделю, как обещал. На Николину Гору тебе писать? — Пиши на Николину, — Вася попытался вернуть на лицо маску легкой иронии, но губы выставили лишь вымученную, бледную улыбку. — А если не будешь? Если закрутит тебя там деревенская жизнь, хохлушки местные, и забудешь про свои обещания? — Тогда ты сам меня из-под земли достанешь и заставишь ответить, — Васька коротко усмехнулся, но его голос прозвучал удивительно мягко, с той самой сокрушительной нежностью, от которой у Ливанова слабели колени. — Ты же у нас гордый, Ливанов. Ты обид не прощаешь. Они замолчали. Проводница в синей форменной шинели уже покрикивала на перроне, торопя запоздавших пассажиров, а между ними выросла та самая звенящая, тяжелая тишина. Интеллигент хотел сказать так много — попросить его остаться, сказать, как сильно болит всё тело после этой безумной ночи, признаться, что он чертовски боится потерять это едва обретенное, хрупкое счастье. Но слова намертво застряли в горле. Вокруг ходили люди, дежурил линейный милиционер, и любой неверный жест мог стать роковым. — Закинуть помогу, — глухо сказал Вася, указывая на тяжелый рюкзак. — Давай, — кивнул Лановой. Они вместе шагнули в узкий, полутемный тамбур вагона, скрываясь от глаз проводницы и толпы. И стоило им оказаться в этой минутной изоляции, пахнущей мазутом и сыростью, как Лановой порывисто, по-мужски схватил Васю за руку выше запястья — словно прощался с фронтовым товарищем, — сильно сжал и притянул к себе. Это было короткое, отчаянное объятие. Ваську прижало к нему так крепко, что Ливанов отчетливо услышал, как тяжело и быстро бьется чужое сердце прямо в его грудную клетку. Пахнуло табаком, мылом и дорожной пылью — запахом, который теперь въелся в васину память намертво. — Береги себя, Вась. Из Москвы уезжай, нечего тут в духоте сидеть, — горячо выдохнул брюнет прямо ему в ухо. — И ты… береги себя, — едва слышно прошептал Василий, чувствуя, как к самому горлу подступает удушливый комок. Через минуту Лановой уже стоял на подножке вагона, махая рукой. Поезд дрогнул, глухо заскрежетал металлом, паровоз выдал оглушительный, прощальный свисток, и состав медленно, нехотя покатился вдоль перрона. Василий стоял не двигаясь, провожая взглядом уходящие вагоны, пока тяжелый зеленый хвост последнего из них окончательно не растворился в сизой утренней дымке Киевского вокзала. В груди была давящая, свинцовая тяжесть. Развернувшись в сторону выхода к метро, Василий опустил руку в карман брюк. Пальцы нащупали что-то маленькое и металлическое. Он вытащил вещь на свет — это была старая, потертая лановская зажигалка с выцарапанной на боку буквой «В». Васька незаметно сунул её ему в карман там, в тамбуре. Ливанов сжал зажигалку в кулаке. Металл всё еще хранил тепло чужого тела. И этот маленький осязаемый кусочек Васьки согревал его всю дорогу назад, до самой Тверской, где его ждали несобранные чемоданы и долгое, бесконечное лето на Николиной Горе.