Строго по тексту

Через пару дней Василий, как и планировал, сбежал из душной, плавящейся Москвы на Николину Гору. Старый профессорский поселок встретил его прохладой вековых сосен, густым, пахнущим хвоей и земляникой воздухом и той особенной, благословенной тишиной, которой ему так не хватало на Тверской. Всего в десяти минутах ходьбы от участка, за крутым обрывом, шумела Москва-река. Её широкая, чистая вода в утренние часы переливалась на солнце, словно расплавленное жидкое серебро. Это место с самого детства было для Василия синонимом абсолютного покоя. Дачный дом, двухэтажный, из потемневшего от дождей бруса, был настоящим родовым гнездом. Его деревянные стены, казалось, насквозь пропитались историей советской интеллигенции. Отец Василия, Борис Николаевич, получил этот участок без малого пятнадцать лет назад — как личный подарок от Сталина за выдающийся вклад в отечественный кинематограф. В большой гостиной, где по вечерам всегда растапливали камин, на бревенчатых стенах висели пожелтевшие фотографии знаменитых гостей: Пастернака, Шостаковича, Книппер-Чеховой. Их строгие, одухотворенные лица словно наблюдали за молодым поколением из-под стекла тяжелых рам. На этот раз вместе с родителями на даче гостили васины двоюродные брат и сестра: шестнадцатилетний Артём и двенадцатилетняя Маришка. Артём, высокий, нескладный подросток в отцовских очках, уже вовсю пробовал писать свои первые рассказы в толстых тетрадях, а Маришка была неугомонной болтушкой с забавными косичками, которая ни на минуту не расставалась с альбомом для акварели. Когда Василий, уставший после душной электрички, вошел на веранду, его тут же окружил умопомрачительный запах домашней еды. Евгения Казимировна, женщина статной, истинно дворянской красоты, к его приезду наготовила столько, будто ждала по меньшей мере целую съемочную группу: на столе исходил паром запеченный с укропом молодой картофель, искушали ароматом свежие рубленые котлеты, а в стеклянном салатнике поблескивали глянцевые подмосковные огурцы. Василий, у которого во рту со вчерашнего дня не было ни маковой росинки, едва успел бросить рюкзак в прихожей. Он сел за стол и с такой жадностью набросился на еду, что Евгения Казимировна лишь всплеснула руками, глядя на него с ласковой, мягкой укоризной. — Васенька, бог мой, помедленнее, — рассмеялась она, подливая ему в граненый стакан холодного домашнего морса. — Ты посмотри на него, Борис! Чистый беспризорник с вокзала. Вот что бы ты кушал всё лето в своей Москве, если бы к нам не приехал? Опять бы свои сухие коржики в театральном буфете жевал? — Там коржики вкусные, мам, — с набитым ртом, улыбаясь, пробормотал Василий. На душе впервые за несколько дней стало по-настоящему тепло. — Знаем мы твои коржики, — добродушно проворчал из-за газеты Борис Николаевич. — Ешь давай. А то одни кости из училища привез, смотреть тошно. Чему вас там только учат. Покончив с обедом, Василий вышел в сад. Младшие уже вовсю хозяйничали на участке: Артём читал какую-то потрепанную книгу в тени старой яблони, а Маришка с азартом носилась по высокой траве с марлевым сачком. Увидев брата, она радостно взвизгнула, бросила сачок прямо в малину и бросилась к нему. — Васенька! Приехал! — Маришка мертвой хваткой вцепилась ему в пояс, утыкаясь носом в рубашку. — Привет, стрекоза, — улыбнулся Василий, легко подхватывая её на руки и кружа. Внутри снова кольнуло — Васька Ланой тоже обещал покатать его на лодке, «по-настоящему»… Ливанов тряхнул головой, отгоняя навязчивый образ. — Как вы тут? Бабочек всех переловили? — Отлично! Мы с Артёмом уже начали новую историю, — важно сообщила девочка, когда Вася опустил её на траву. Артём отвлекся от книги и коротко, со взрослой сдержанностью, помахал брату рукой. — Что за история? — поинтересовался Василий, закладывая руки в карманы. — Про мальчика, который нашёл на дне Москвы-реки волшебную ракушку, — гордо разведя руки в стороны, объявила Маришка. — Она умеет разговаривать голосами птиц! — Звучит многообещающе, — кивнул Василий. — Обязательно дай почитать, когда Артём запишет. А сейчас мне нужно разобрать вещи. Первые несколько дней Василий почти не выходил из своей комнаты на втором этаже. Поднявшись к себе, он плотно закрывал дверь, садился за старый секретер и открывал большой альбом с плотными желтоватыми листами. Способности к рисованию у него были с детства — в гимназии учителя в один голос твердили, что у мальчика безупречная точность линий и редкое чувство композиции. Василий даже всерьез подумывал о художественном факультете, но в последний момент сцена перевесила. Сейчас, выводя карандашом контуры вековых сосен за окном, Василий ловил себя на мысли, что этот выбор был судьбоносным. Не поступи он в Вахтанговское — он никогда бы не узнал, что такое настоящий театр. И никогда бы не встретил Ваську Ланового. От этой мысли кончик карандаша замер на бумаге, а к губам сама собой подкатила мягкая, глупая улыбка. — Что рисуешь? — раздался от двери звонкий голосок. Маришка, бесшумно проскользнув в комнату, уже вовсю заглядывала ему через плечо. — Пейзаж, Мариш, просто пейзаж, — Василий тут же прикрыл альбом ладонью, пряча набросок. Ему почему-то казалось, что среди сосен на бумаге слишком явно проступал силуэт человека с размашистым шагом и распахнутым воротом рубашки. — Потом покажу, когда закончу. — Ой, а можно я тоже здесь попробую? — Маришка умоляюще захлопала ресницами, демонстрируя зажатую в кулачке коробку ленинградской акварели. — Внизу папа радио включил, бубнит, а у тебя так тихо… Василий посмотрел на её смешные косички, на испачканный зеленой краской палец и мягко улыбнулся: — Ладно, устраивайся. Только с одним условием: сиди тихо и не мешай мне думать. — Честное пионерское! — Маришка радостно шмыгнула носом и устроилась на широком подоконнике, тут же принявшись разводить на палитре яркие, причудливые цвета. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким шуршанием карандаша по бумаге и тихим стуком кисточки о стакан с водой. И Василий вдруг почувствовал, как тяжелое, изнуряющее напряжение последних московских дней наконец-то начинает медленно, неохотно отпускать его из своих тисков. **** К концу первой недели тоска, которую Василий так усердно глушил рисованием и долгими прогулками к реке, стала почти невыносимой. Клочок бумаги с размашистым почерком Ланового лежал под зеленым сукном секретера, словно оголенный провод. Каждый раз, садясь за стол, Василий чувствовал его присутствие, будто бумага источала едва слышный гул. Вечером, когда весь дом наконец затих, а за окном завели свою монотонную песню ночные цикады, Василий достал чистый лист плотной почтовой бумаги, заправил чернилами старую отцовскую ручку «Паркер» и быстро, боясь остановиться, вывел: «Здравствуй, Вася. Пишу тебе из родительского дома. На Николиной Горе сейчас удивительно тихо — совсем не так, как в Москве, где асфальт плавится от жары, а Тверская не засыпает до утра. Здесь пахнет сосновой смолой, речной водой и земляникой. Вечером над рекой поднимается такой густой белый туман, что кажется, будто весь мир за пределами нашего забора перестал существовать. Я много рисую. В основном сосны и обрывы у реки, хотя ты же знаешь — наш школьный учитель рисования пророчил мне портретистику. Маришка, моя кузина, сидит целыми днями рядом со своей акварелью и ужасно мне мешает думать. Вернее, мешает не она, а мысли, от которых я никак не могу избавиться. Я часто вспоминаю ту нашу последнюю ночь на старом пружинном диване. Тело до сих пор помнит... всё. Мне кажется, я до сих пор чувствую твой запах, хотя мама уже дважды перестирала мою одежду с лавандовым мылом. Наверное, это глупо. И, наверное, мне должно быть стыдно за то, как отчаянно я не хотел твоего отъезда на Киевском, но мне не стыдно. Надеюсь, твоя деревня встречает тебя хорошей погодой, а твоя бабушка не слишком сильно утомляет тебя сенокосом. Но, пожалуйста... пиши мне. Не заставляй меня проверять, действительно ли я умею быть злопамятным. Твой В. Л.» Василий аккуратно сложил листок, запечатал в конверт и вывел адрес: Одесская область, село Стрымба, Лановому В. С. На душе впервые за эти дни стало легче, словно он перелил часть своего подспудного, мучительного тепла на бумагу. * * * Евгения Казимировна обладала редким даром — она умела заполнять собой пространство, не совершая лишних движений. После того скомканного, тяжелого новогоднего разговора между ними легло негласное, бережное перемирие. Мать не расспрашивала, не лезла в душу, окружив сына той мягкой, ненавязчивой заботой, в которой Василий сейчас отчаянно нуждался. После обеда, когда Борис Николаевич ушел в прохладу кабинета поработать над сценарием, а младшие с веселым визгом сбежали к реке, Евгения Казимировна позвала Васю на веранду. Там, в раскидистой тени дикого винограда, было прохладно. На большом круглом столе стоял плетеный таз, до краев наполненный крупной, духовитой лесной земляникой. Пахло солнцем, нагретыми листьями и сладким ягодным соком. — Садись, Васенька, поможешь мне, — ласково улыбнулась мать, поправляя легкое домашнее платье из ситца. Её темные волосы, схваченные на затылке тяжелым узлом, серебрились аккуратной проседью у висков. — А то пальцы от этих хвостиков уже не слушаются. Будем варить твое любимое, пятиминутное. Василий послушно сел напротив. Атмосфера была такой сонной, мирной и по-настоящему домашней, что он впервые за день расслабил плечи. Он принялся лениво перебирать ягоды, очищая их от зеленых чашелистиков и сбрасывая спелые рубиновые капли в глубокую хрустальную вазу. Мать работала быстро и изящно. Она то и дело выбирала из таза самую крупную, не помятую ягоду и с тихим смешком протягивала её сыну прямо к губам. — А ну-ка, открой рот. Настоящая, медовая. Смотри, какую Боря на просеке набрал. Налегал бы ты на витамины, сынок, а то совсем прозрачный стал за эту сессию. Василий послушно перехватывал ягоду, губы пачкались сладким соком, и он тепло, искренне улыбался матери. На секунду ему показалось, что он снова вернулся в детство, где мир был простым, безопасным, а все тревоги лечились маминым поцелуем в лоб. Но привычка, выработанная за последний месяц, жила своей жизнью. Взгляд Василия то и дело, против его воли, соскальзывал сквозь резные перила веранды к пыльной дачной дороге за забором. Именно в этот час там должен был пройти почтальон с брезентовой сумкой. Правая рука Василия, испачканная красным соком, едва заметно подрагивала, а в кармане летних брюк тяжелела лановская зажигалка — он то и дело бережно прижимал к ней ладонь через ткань, проверяя, на месте ли. Евгения Казимировна молча опустила очередную горсть земляники в хрусталь. Наблюдая за этими короткими, вороватыми взглядами сына на калитку, она не изменилась в лице. Её улыбка осталась прежней — мягкой, материнской, но в глубине карих глаз зажглось то самое трезвое, изучающее внимание, которое Василий упустил из виду. — Знаешь, Васенька, — тихо, певуче нарушила она тишину под мерный стук падающих в вазу ягод. — Я сегодня утром разбирала старый комод в мезонине. Навела порядок в ящиках и нашла твой старый патефон. И пластинки, помнишь, которые тебе крестный привозил из Парижа? Вертинский… Василий поднял на нее глаза, удивленный и тронутый внезапным воспоминанием. — Помню, мам. Мне казалось, это что-то совершенно невероятное. — Это и было невероятно, — Евгения Казимировна мягко погладила его по испачканным соком пальцам. — Ты в тринадцать лет запирался в комнате, заводил эту пружину и часами слушал их. А потом пытался повторять эти интонации перед зеркалом. Помнишь? Чисто, благородно. Мужской, сильный голос и настоящая, глубокая тоска по дому. Она сделала крошечную паузу, выбирая из таза следующую ягоду, и её голос стал чуть тише, приобретая ту вескую, бархатную глубину, от которой у Василия внутри всегда срабатывал внутренний зажим. — Твой отец тогда посмотрел на тебя за этим занятием и сказал мне вечером: «У нашего мальчика безупречный вкус, Женя. Из него вырастет настоящий, большой артист. Тот, который будет со сцены говорить о вещах вечных, о долге, о чести... о любви к женщине». Отец ведь тогда из-за тебя, из-за твоих глаз, пересмотрел финал своей картины. Чтобы всё было правильно. По-человечески. Она мягко опустила землянику в вазу. Слово «настоящий» в её устах прозвучало весомо, почти неосязаемо, но ударило точно в цель. Василий на секунду замер с поднятой рукой, чувствуя, как спелая ягода бессильно раздавилась между его пальцами, оставляя на коже густой, похожий на кровь след. Уютная дачная веранда вдруг снова показалась ему душной, а забор — слишком высоким. Напряжение, едва успевшее сгуститься под навесом веранды, лопнуло, как мыльный пузырь, когда со стороны калитки донеслись звонкие голоса, смех и шлепанье босых ног по теплой пыли. С речки вернулась дачная молодежь. Впереди всех шла Маришка — растрепанная, с мокрыми косами, перекинутыми через плечи, в легком сарафане, к подолу которого прилипли сосновые иголки. За ней, лениво перекидывая из руки в руку полотенце, плелся Артем. Все они были разомлевшие от долгого купания, с покрасневшими от речной воды глазами, пахнущие речной прохладой, кувшинками и солнцем. — Тетя Женя! Там на перекате плотва прямо у берега ходит! — с порога затараторила Маришка, взбегая по деревянным ступенькам и бросая мокрое полотенце на перила. — А Тёмка побоялся с обрыва прыгать, представляешь? Вася, ну чего ты с нами не пошел? Там вода, как парное молоко! Василий незаметно, судорожно выдохнул, пользуясь этой суматохой, чтобы опустить руку под стол и незаметно вытереть раздавленную клубнику о носовой платок. Липкий сок неохотно сходил с пальцев, но наваждение отступило. Присутствие шумных, пахнущих рекой ребят вернуло веранде прежний, безопасный летний вид. — Прыгать с обрыва — это тёмино личное право на благоразумие, — улыбнулся Василий, и его голос, к собственному облегчению, прозвучал ровно и мягко. — Кто-то же должен вас, легкомысленных, караулить. — Ох, водолазы приехали, — притворно повздыхала Евгения Казимировна, но её строгое лицо тут же разгладилось, вернув прежнюю теплую, хозяйскую улыбку. Она поднялась из-за стола, легким движением стряхивая с передника зеленые хвостики. — Не тараторь, Мариночка, иди лучше косы расплети, а то как русалка. Ну-ка, марш все мыть руки. Быстро! После речки вас обязательно нужно чем-то перехватить. Ребята со смехом кинулись к умывальнику на заднем дворе, откуда тут же донеслось веселое фырканье и брызги. Евгения Казимировна ушла в прохладные недра дома и вернулась буквально через пару минут, неся легкий дачный полдник. Посреди стола, прямо рядом с хрустальной вазой очищенной клубники, появилось огромное фарфоровое блюдо. На нем горой высились тонкие, еще теплые домашние сухари из сдобного белого хлеба, обильно посыпанные сахаром и корицей, которые она насушила еще утром. Рядом легло глубокое блюдо с колотым колодезным льдом, на котором лежали завернутые в чистую марлю брусочки домашнего творога, и запотевший глиняный кувшин с прохладным молоком. — Ну, налетайте, — скомандовала мать, возвращаясь на свое место. — Свежий творог, сухарики. Молоко только из погреба, пейте маленькими глотками, чтобы горло не застудить. Вернувшиеся с чистыми руками ребята дружно накинулись на угощение. Веранда мгновенно наполнилась хрустом сухарей, звоном ложек и стаканов. Маришка, усевшись на край скамьи и болтая босыми ногами, потянулась за сухарем, щедро зачерпывая ложкой прохладный творог. — М-м-м, как вкусно... Тетя Женя, вы волшебница, — пробормотала она, жмурясь от удовольствия. — Васька, бери сухарь, а то Артём сейчас всё подчистит! Василий протянул руку, взял один из хрустящих, пахнущих корицей сухариков и откинулся на спинку кресла. Он смотрел на Маришку, на её рассыпавшиеся по плечам мокрые волосы, на то, как весело щурился от солнца Тёма, и чувствовал, как внутри него мало-помалу утихает судорожная, удушливая дрожь. Мать сидела рядом. Она спокойно наливала ребятам молоко, ласково журила младших за крошки на скатерти и больше не смотрела на Василия тем тяжелым, пронзительным взглядом. Словно того короткого, опасного разговора про «настоящего артиста» и вовсе не было. На Николину Гору снова вернулось ленивое, беззаботное подмосковное лето. * * * Зеленая клубничная пена в тазах давно сменилась тяжелым, густым запахом смородинового варенья, которое Евгения Казимировна варила уже то ли в третьем, то ли в четвертом заходов. Июльский зной окончательно высушил траву у калитки, превратив дачную просеку в полосу раскаленной белой пыли. Василий за эти дни успел дочерна загореть на речных обрывах и извести целую пачку плотной ватманской бумаги на бесконечные сосновые кроны, но внутри него по-прежнему натянуто гудела пустота. Ответа из Стрымбы не было. Каждое утро дачный почтальон проходил мимо их забора, даже не замедляя шаг, и этот мерный хруст его сапог по гравию стал для Василия изощренной пыткой. В один из таких душных, неподвижных дней тишину дома бесцеремонно расколол резкий, дребезжащий звон. Телефон в прихожей звонил на Николиной Горе редко — в основном по делам отца из министерства или со студии. Василий, куривший на веранде, вздрогнул и поднялся первым, опередив вышедшую из кухни мать. — Я возьму, мам, — бросил он на ходу, снимая тяжелую черную трубку. — Слушаю. Ливановы. — Васька! Ливанов! Ну наконец-то, еле дозвонилась через этот ваш дачный коммутатор! — в ухо ворвался трескучий, быстрый и до невозможности столичный голос Марины. В трубке что-то шуршало, фонило, на заднем плане у неё явно играла какая-то заграничная пластинка. — Ты там что, совсем в своих соснах одичал? На звонки не отвечаешь, в Москве не появляешься! Василий невольно улыбнулся, прижимая трубку плечом к уху и чувствуя, как от этого родного щегольского шума театральных кулуаров немного отпускает под ложечкой. — Привет, Маришка. Да нет, не одичал. Рисую много, к реке хожу. У нас тут тишина, благодать. А ты какими судьбами в Москве в такой зной? — Да какими судьбами... Какая-то билиберда с моими оценками в ведомости, чтоб им пусто было! — запричитала Марина, но тут же перешла на свой привычный, заговорщицкий тон, ради которого, судя по всему, и затевался весь этот междугородний штурм. — Слушай, Вась, я собственно чего звоню-то... Тут Санька Баженов, ну, он на режиссёрском учится, из Одессы вернулся, он там у родственников гостил. И знаешь, кого он встретил на вокзале, когда проездом через область ехал? У Василия внутри всё мгновенно сжалось в тугой холодный комок. Ладонь, сжимающая трубку, вспотела. — Кого? — как можно равнодушнее спросил он, хотя сердце уже пустилось вскачь, болезненно ударяя в ребра. — Да Ваську нашего, Ланового! — Марина фыркнула в трубку, и в её голосе послышалось чисто девичье, злорадное любопытство. — Саня говорит — артист наш из своего Стрыя вообще не вылезает, в деревне у бабки обжился, гарный хлопец стал, загорел — страсть! Но самое интересное не это. Говорят, он там времени зря не теряет. Местную девчонку какую-то крутит, председательскую дочку! Вовсю гуляет, Вась. На завалинке ей под гитару поет, весь колхоз об этом шепчется. Наш дворовый принц, оказывается, везде себе свиту найдет! Машка бы узнала — обрыдалась бы... Марина продолжала что-то быстро, со смехом трещать в трубку — про училище, про Петрова, который опять где-то задолжал, про новые туфли — но Василий её больше не слышал. В ушах стоял тяжелый, плотный гул, похожий на шум приближающегося поезда. Каждое слово про «председательскую дочку» и «вовсю гуляет» вонзалось в сознание грязными, ржавыми гвоздями. Гарный хлопец... Под гитару поет... Перед глазами поплыли серые пятна. В груди поднялась такая дикая, горячая и уродливая волна ярости, замешанной на унижении, что Василию показалось — он сейчас задохнется прямо здесь, у телефонного столика. Вся его аристократическая выдержка, всё напускное летнее спокойствие разлетелись в щепки. Его предали. Нагло, просто, по-деревенски, пока он тут, как дурак, считал дни и караулил почтальона. — Вась? Васька, ты тут? Чего молчишь, связь оборвалась? — долетел из трубки далекий голос Марины. — Да, Мариша... тут я, — Василий едва узнал собственный голос — он сипел, словно у него пересохло в горле. Он судорожно сглотнул, пытаясь вернуть интонациям хоть каплю прежней легкости. — Прости, связь действительно барахлит. Спасибо, что позвонила. Мне... мне идти надо, мать зовет. Новости у тебя, конечно, занимательные. В сентябре обсудим. Пока. Он бросил трубку на рычаг так резко, что аппарат жалобно звякнул внутренним колокольчиком. Руки крупно, неистово тряслись. Василий обернулся: Евгения Казимировна стояла у кухонной двери с полотенцем в руках, пристально и тревожно всматриваясь в его побелевшее, перекошенное от злости лицо. Не сказав ей ни слова, Василий круто развернулся и почти бегом бросился вверх по деревянной лестнице — к себе в комнату, где под зеленым сукном секретера лежал чистый тетрадный лист. На этот раз он не собирался подбирать благородные слова. На этот раз он собирался ударить наотмашь. * * * Запершись в своей комнате, интеллигент за час, ломя карандаши и разрывая плотную бумагу, выплеснул всё на пару вырванных из тетради листков. Это было страшное, злое, уничтожающее письмо, в котором не было ни капли ливановского аристократизма. Там был сплошной надрыв. «Я ненавидел вокзал, а ты...», «Грязная деревенская измена...», «Не смей возвращаться в сентябре, Лановой, слышишь? Между нами ничего нет». Написал, но запечатать не успел. В комнату снизу постучала мать, позвала обедать. Василий, испугавшись своего бледного вида, судорожно сунул исписанные листки в первый попавшийся под руку раскрытый том на столе — кажется, это были «Заметки режиссера» — и, буркнув, что не голоден, почти бегом скрылся в лесу. Ему нужно было дойти до реки, вдохнуть прохлады, вернуть себе лицо. Евгения Казимировна проводила сына долгим, встревоженным взглядом через кухонное окно, пока его фигура не скрылась за раскидистыми дачными соснами. Аппетита не было и у неё самой после этого внезапного междугороднего звонка Марины, прервавшего их тихое дачное утро. Но оставлять дела незавершенными она не умела. Сначала она неторопливо прибрала на первом этаже: убрала со стола нетронутый васин обед, накрыла марлей тарелку с сырниками, вымыла фарфоровую чашку и аккуратно, по линейке, расправила кружевную салфетку на телефонном столике в прихожей. В доме стояла глубокая, знойная полуденная тишина, нарушаемая только ленивым жужжанием шмеля за верандой. Затем она поднялась в спальню мужа, поправила тяжелые портьеры, защищая комнату от палящего солнца, и забрала из шкафа стопку свежих, пахнущих лавандой и утюгом льняных наволочек. И только после этого, со стопкой белья в руках, Евгения Казимировна поднялась на второй этаж, к сыну. В комнате Василия царил тот самый тяжелый, душный беспорядок, который всегда пугал её в творческих людях. На полу валялись скомканные наброски угольных рисунков — Вася в последнее время маниакально тер бумагу, ломая грифели. На подоконнике сохла чашка с недопитым холодным чаем. А на рабочем столе, среди разбросанных учебников по мастерству актера и раскрытых пьес, громоздились книги. Евгения Казимировна вздохнула, положила белье на кровать и подошла к столу. Она любила порядок. В её доме каждая вещь должна была знать свое место — только так, ей казалось, можно было удержать расползающийся, капризный мир артистов в узде. Она принялась аккуратно складывать учебники в стопку. Потянулась к тяжелому, потрепанному тому, чтобы закрыть его, и тут из-под переплета, между страниц, скользнули два тетрадных листа. Они не были сложены. Они легли на сукно стола размашистым, неровным, летящим васиным почерком наружу. Мать машинально взглянула на верхнюю строчку, собираясь просто вернуть бумагу на место. «Васька...» — было написано там. Евгения Казимировна замерла. Ладонь с тряпкой для пыли так и осталась висеть в воздухе. Сердце глухо, предупреждающе стукнуло в груди. Она перевела взгляд ниже. Строчки двоились от того, с какой силой Вася нажимал на карандаш — в некоторых местах бумага была прорвана насквозь. «...я помню каждую секунду на вокзале, твою зажигалку в моем кармане, а ты сейчас там, в своей Стрымбе, топчешь всё, что было между нами, с какой-то председательской дочкой... Ты врал мне. Какое же это позорище. Ты дворовый, грязный... Я доверился тебе, а ты...» Слова хлынули на неё со страниц, как ледяная вода. Евгения Казимировна почувствовала, как у неё немеют пальцы. Она медленно опустилась на край васиного стула, не выпуская листков из рук. В комнате было жарко, но её пробил озноб. Зимой, у новогодней елки, ей казалось, что она заговорила этот морок. Она молилась, чтобы это была временная блажь, театральная путаница, которая пройдет за лето. Но сейчас, читая эти строки, полные дикой, безумной, чисто мужской ревности, она поняла: её сын увяз. И этот мальчик, Лановой, о котором в училище и так ходили странные слухи, держит её Васеньку за горло. Она перечитала письмо еще раз. Каждое слово кололо её строгое лицо. «Если Боря узнает... — пронеслось у неё в голове, и от этой мысли перехватило дыхание. — Если Боря увидит это... Это конец. Всему. Семье, имени, карьере». Евгения Казимировна поднялась. Её лицо стало бледным, как полотно, но глаза приобрели ту холодную, железную решимость, с какой матери защищают своих детей от плахи. Она аккуратно сложила листки вчетверо и спрятала их глубоко в карман своего строгого летнего платья. Этому письму нельзя было уйти. Ни в какую Одесскую область. Никогда. Василий вернулся ближе к вечеру, когда сосны уже отбрасывали длинные, багровые тени. На веранде было пусто. Он поднялся к себе, планируя забрать листки, дойти до станции и отправить это проклятое послание, чтобы раз и навсегда обрубить все концы. Он шагнул в комнату и замер. На столе был идеальный порядок. Книги стояли ровной стопкой. Тетрадей не было. Листков между страниц — тоже. Внутри у Василия всё похолодело. Паника ударила в виски. Он бросился к столу, судорожно перерыл стопку, заглянул под книги — пусто. — Ты это ищешь, Васенька? — тихий, ровный голос раздался от двери. Вася резко обернулся, едва не повалив стул. В дверном проеме стояла мать. В руках она держала поднос с высокими стаканами холодного компота, но смотрела на него так, словно видела впервые. В её взгляде не было злости — там была пугающая, вековая женская скорбь. — Мама... — у Васи перехватило дыхание, лицо мгновенно пошло красными пятнами, но он тут же заставил себя взять в руки. Сжал пальцы в карманах брюк, выпрямился, пытаясь вернуть лицу привычную холодную маску. — Ты... ты прибиралась у меня на столе? Где мои бумаги? Евгения Казимировна прошла в комнату, поставила поднос на тумбочку. Движения её были безупречно спокойными, только стекло стаканов едва слышно звякнуло о дерево. Она повернулась к сыну и вытащила из кармана сложенные листки. — Я не отправлю его, Вася. И тебе не дам. Василий не шелохнулся. Внутри всё заледенело, стянулось в тугой, тяжелый узел. В голове набатом продолжали бить слова Марины, но кричать, устраивать театральные сцены здесь, перед матерью, в этой душной дачной комнате, казалось невозможным. Это было бы окончательным признанием своего поражения. — Отдай, пожалуйста, — тихо, почти глухо произнес он, делая шаг назад и упираясь поясницей в край стола. Голос прозвучал ровно, но в нём явственно слышалось глухое, отчаянное сопротивление. — Это моё письмо. Оно не тебе адресовано. — Не мне, — согласилась Евгения Казимировна, и в её мягком тоне Василию почудилась удушающая, непреклонная сила. Она не сводила с него тяжелого, любящего взгляда. — Но я его прочитала, Василий. И слава Богу, что прочитала. Ты хоть понимаешь, что ты написал? Ты понимаешь, что если бы эти листки ушли со станции... если бы их прочитал кто-то чужой... это был бы конец? — Ничего ты не понимаешь, — так же тихо, сдерживая дыхание, отозвался Вася. Он упорно смотрел мимо её лица, куда-то на узорчатый край подноса, чувствуя, как под кожей проступает липкий, холодный пот. — Ты ничего об этом не знаешь. Извини, но это моя жизнь. И я сам решу, что с ней делать. Просто верни бумагу. — Твоя жизнь? — Мать сделала к нему шаг, шуршание её строгого летнего платья показалось в тишине комнаты слишком громким. — А о жизни отца ты подумал? О его имени, о карьере? О том, что станет с Борей, если до училища дойдут эти... эти твои излияния мальчишке в деревню? Из-за него ты готов уничтожить всё, что мы для тебя строили? Василий сжал челюсти так, что заболели скулы. Упоминание отца и училища отозвалось тупой болью, но ярость, которая гнала его в лес, теперь сменилась глухой, каменистой обороной. Ему было невыносимо стыдно за то, что мать увидела его слабость, его дикую ревность, спровоцированную дурацким звонком. Но уступить сейчас означало признать, что его чувства к Васе действительно лишь грязный морок, каким их считала мать. — Я никого не уничтожаю, — глухо, сквозь зубы ответил он, упрямо качнув головой. — Я просто отправлю то, что написал. Это касается только меня. Больше никого. Отдай, мама. Не надо устраивать из этого драму. — Драму устраиваешь ты, Васенька, — Евгения Казимировна подошла почти вплотную. От неё пахло лавандой и утюгом — домом, порядком, той самой правильной, безупречной жизнью, которая сейчас казалась Василию тесной клеткой. Она протянула руку и коснулась его плеча. Пальцы её были холодными, но держали крепко. — Я не дам тебе сделать эту глупость. Я сожгу эти листки в плите. Сама сожгу. До сентября ты побудешь здесь, переболеешь, успокоишься. У тебя дипломный год. Твоё будущее. Ты забудешь этот кошмар, сынок. Василий не отстранился, но всё его тело под её ладонью окаменело. Он молчал, глядя на сложенную вчетверо тетрадную бумагу в её руке, и чувствовал, как из него медленно, по капле, уходит последнее сопротивление. Гордость не позволяла ему вырывать письмо силой, не позволяла кричать, но внутри, под этой вынужденной, глухой покорностью, ложилась ледяная, невидимая стена. Самое страшное было в том, что где-то на самом дне сознания уже зарождалась горькая, удушливая мысль: если Марина всё-таки соврала, то мать, отбирая эти злые, оскорбительные строки, сейчас спасала его. Но цена этой заботы была неподъемной. Мать знала всё. И её ладони теперь навсегда остались лежать на его горле.