Строго по тексту

Весь август Вася прожил под знаком образцового, почти пугающего послушания. После того как в начале месяца от Васьки Ланового пришел тот подарок, Вася словно выстроил вокруг себя невидимую, но абсолютно непробиваемую стену. Он больше не запирался в мезонине, не бледнел при упоминании Москвы и не спорил с матерью. Напротив, он стал идеальным сыном: покорно колол дрова у сарая, помогал отцу реставрировать старую мебель, часами читал Станиславского на веранде и вежливо поддерживал чинные дачные разговоры за вечерним чаем. Евгения Казимировна смотрела на него с затаенным облегчением, уверенная, что морок наконец-то выветрился из сыновней головы под воздействием здорового подмосковного воздуха. Борис Николаевич и вовсе гордился: парень остепенился, возмужал, готовится к выпуску. Но внешнее спокойствие Василия было лишь искусной актерской маской. Внутри него этот месяц тянулся как бесконечная, изнуряющая вечность. Календарь в его комнате был исчеркан карандашом — шатен буквально вычеркивал каждый прожитый день, приближающий его к сентябрю. Его единственной отдушиной стали предвечерние часы. Почти каждый день ближе к шести часам Василий брал старый отцовский планшет, угольные карандаши и уходил из дома на самый край знаменитого никологорского обрыва. Там, над притихшей, потемневшей Москвой-рекой, он садился на поваленный сосновый ствол и ждал. Солнце в августе уходило стремительно, прячась за тяжелые, набрякшие тучи над московским трактом. Вася часами рисовал эти закаты — размашисто, ловя ломаные линии света, пробивающиеся сквозь облачную пелену. В эти минуты, глядя на уходящий день, он мысленно проговаривал всё то, что не решился доверить бумаге в своем сухом ответе. Эти закаты стали его тайной молитвой, его личным счетом времени. Точка надлома случилась за ужином. Борис Николаевич, благодушно прихлебывая чай, лениво заметил, что торопиться в Москву некуда — в городе дышать нечем, асфальт плавится, так что Ливановы останутся на даче до самого тридцать первого числа. В этот момент интеллигент понял: он больше не выдержит здесь ни одной ночи. Капкан должен открыться сейчас, иначе он просто задохнется. Среди ночи, стараясь не скрипеть половицами, Вася собрал чемодан. Он действовал в темноте, на ощупь, укладывая одежду, а на самое дно, бережно завернув в шерстяной свитер, опустил томик Блока с засушенным степным бессмертником внутри. Он был готов идти пешком до самой станции, если потребуется. На рассвете, когда Николину Гору затопил густой, как молоко, речной туман, Василий тихо спустился по деревянной лестнице. На веранде было прохладно, пахло вчерашним чаем и сыростью. Вася осторожно толкнул тяжелую дубовую дверь, шагнул на крыльцо и... замер. У калитки, спиной к нему, стоял Борис Николаевич. Отец был в старом, наспех накинутом домашнем халате, с утренней папиросой в руке. Сизый дым «Казбека» неподвижно висел в сыром воздухе. Услышав стук двери, отец медленно обернулся. Его тяжелый взгляд из-под кустистых бровей упал сначала на бледное лицо сына, а затем на тяжелый чемодан в его руке. Борис Николаевич нахмурился, в глазах прорезалось искреннее удивление, смешанное с недовольством. — Это что еще за сборы, Василий? — глухо, по-актерски веско спросил он, выпуская струю дыма. — Куда это ты навострился спозаранку? Мы же решили — тридцать первого едем. Василий сглотнул вставший в горле ком, покрепче перехватил ручку чемодана и распрямил спину. Сейчас нужно было сыграть главную роль этого лета — уверенно, по-ливановски, так, чтобы у отца не возникло ни единого сомнения. — Пап, мне нужно ехать, — твердо, без дрожи в голосе произнес он. — Вчера вечером одногруппник со станции передал, что в училище вывесили списки репетиций на дипломный курс. Худрук собирает нас раньше. Мне кровь из носу нужно быть в библиотеке и костюмерной, обжиться в квартире, подготовить материал. На кону выпускной год, отец. Я не могу прохлопать первые дни. Борис Николаевич внимательно, не миная, вглядывался в лицо сына. Василий выдержал этот взгляд, не отвел глаз. Отец долго молчал, оценивая эту внезапную, жесткую самостоятельность. Строгое мужское воспитание давало о себе знать: несмотря на нарушенные планы, Борис Николаевич ценил в мужчинах именно это — преданность делу, ремеслу, способность сорваться среди ночи ради работы. Лицо отца разгладилось. Он удовлетворенно, коротко хмыкнул и бросил окурок в сырую траву. — Дело — прежде всего, — одобрительно произнес Борис Николаевич, подходя ближе и тяжело хлопая Васю по плечу. — Молодец, Васька. Настоящий Ливанов работу вперед дачного безделья ставит. Хвалю. Ладно, подброшу тебя до шоссе, как раз председательская машина идти должна... — Не надо, пап, я сам дойду, прогуляюсь, — тихо улыбнулся Василий, чувствуя, как внутри всё понемногу отпускает. — Туман красивый, подышу. — Ну, как знаешь. Держи вот, на дорогу, — отец сунул ему в карман пиджака смятую трехрублевку. — В Москве квартиру проветри. Мать приедет — проверит. Давай, сын. С богом. Отец повернулся и пошел к сараю, насвистывая какой-то мотив. Василий подхватил чемодан и звякнул щеколдой калитки. Путь был свободен. — Василий. Этот тихий, ледяной голос заставил его остановиться у самого выхода со двора. Из густого тумана, словно призрак, со стороны кухни бесшумно вышла Евгения Казимировна. На ней была накинута темная шаль, лицо казалось непривычно бледным, заострившимся. Она не устраивала сцен при муже, не кричала. Она просто стояла там, в пяти шагах от сына, и её внимательный взгляд мгновенно выдавал: она знает. Знает, что нет никаких списков в училище, знает, что Вася врет отцу, знает, к кому он бежит от нетерпения. Мать подошла ближе. Её лавандовый запах сейчас казался холодным, чужим, как этот предсмертный августовский рассвет. Она протянула руку, медленно, по-матерински заботливо поправила воротник его пиджака, смахнув невидимую соринку. Но пальцы её слегка дрожали. Она наклонилась к самому его уху и произнесла — тихо, предупредительно, с глухой, страшной угрозой и одновременно с глубокой, скрытой материнской болью: — Надеюсь, ты понимаешь, что ты творишь, Вася. Василий замер. На секунду ему показалось, что этот лавандовый капкан снова захлопнулся на его горле. Но он вспомнил засушенный бессмертник в чемодане, вспомнил долгие вечера на обрыве и те темные, шальные глаза Васьки Ланового, которые ждали его. Он больше не был испуганным мальчиком. Василий мягко, но решительно убрал её руку от своего воротника. Он посмотрел матери прямо в глаза — спокойно, взросло и абсолютно непреклонно. — Я всё понимаю, мама, — негромко ответил он. — Прощай. Василий развернулся и решительно шагнул за калитку, растворяясь в седом никологорском тумане. Сзади тихо, с сухим стуком закрылась деревянная дверь. Впереди, сквозь пелену уходящего лета, его ждала Москва, Щукинское училище и его Васька. * * * Москва встретила его оглушительным, давно забытым городским гулом, запахом перегретого асфальта и бензиновой гарью. После звенящей, сонной тишины Николиной Горы столица казалась растревоженным ульем. Туман, который утром окутывал речные обрывы, здесь превратился в марево, дрожащее над серыми крышами многоэтажек. Василий добрался до квартиры на Тверской ближе к полудню. В пустом, гулком доме Ливановых стояла консервированная, пыльная прохлада. Мебель, укрытая белыми чехлами, казалась призраками ушедшего года. Вася бросил чемодан прямо в прихожей, не заботясь о том, что он загромождает проход. Послушный дачный мальчик остался там, за шлагбаумом поселка. Здесь, в Москве, счет времени шел уже на минуты. Он действовал быстро, почти лихорадочно, напрочь растеряв свою привычную аристократическую неторопливость. Скинул дорожный, пропахший костровым дымом пиджак, рывком распахнул окна, впуская в комнаты сухой московский сквозняк. Быстро умылся ледяной водой из-под крана, шумно отдуваясь и размазывая капли по лицу. Мельком взглянул в зеркало — загар лег плотно, скулы заострились, а в глазах горело то самое шальное, голодное выражение, которого так боялась мать. Василий достал из чемодана чистую, хрустящую белую рубашку, быстро застегнул пуговицы, едва не оборвав одну с мясом, и привычным, точным жестом зачесал волосы назад. На самом дне чемодана, среди шерстяных вещей, лежал томик Блока. Вася бережно вынул его, открыл на нужной странице и переложил засушенный, пахнущий украинской степью бессмертник во внутренний карман пиджака. Туда же отправилась тяжелая металлическая зажигалка Ланового. Его обереги были при нём. Обустройство заняло от силы полчаса. В три часа дня Василий уже вылетел из подъезда, на ходу застегивая пиджак. До первого сентября оставалось еще несколько дней, и искать Ваську в коридорах Щукинского было бессмысленно — училище стояло запертым. Письмо Ланового, полученное в начале августа, не содержало точной даты возвращения, но Вася знал: Васька не из тех, кто будет до последнего сидеть в Стрымбе. Он должен быть здесь. Должен. Василий поймал попутную «Победу» у Белорусского вокзала. Отдав водителю ту самую мятую трехрублевку, которую отец сунул ему утром на дорогу, он назвал адрес. Дом Ланового. Пока машина пробивалась сквозь редкие московские троллейбусы, у Василия внутри всё сжималось в тугой, раскаленный узел. Сердце колотилось в самые ребра. Что, если его там нет? Что, если мать оказалась права, и июньское сумасшествие на Тверской действительно было лишь минутным мороком? Машина затормозила у серого, типично московского дома. Василий выскочил на тротуар, хлопнув дверью, и замер у калитки внутреннего двора. Во дворе было тихо и солнечно. Две старухи на скамейке неторопливо обсуждали цены на рынке, где-то на верхних этажах крутилась пластинка с модной радиопостановкой. Василий медленно пошел по асфальтовой дорожке, не сводя глаз с заветного подъезда. Вокруг пахло сохнущим на веревках бельем и тополиной листвой. Это был обычный, будничный московский двор, но для Василия он сейчас был центром вселенной. Он сел на низкую деревянную оградку палисадника под раскидистым кустом сирени, спрятав руки в карманы пиджака. Пальцы мгновенно нащупали прохладный металл зажигалки и сухие лепестки бессмертника. Вася решил, что будет сидеть здесь до темноты. Если надо — до рассвета. Он не уйдет, пока не увидит его. Прошел час. Солнце лениво перевалило за крышу противоположного дома, бросая длинные косые тени на вытоптанный асфальт. Василий сидел неподвижно, превратившись в слух и зрение. Каждый шорох шагов заставлял его внутренне подтягиваться. Он то и дело поглядывал на золоченые заграничные часы — тот самый подарок отца на день рождения — но стрелки словно застыли на месте. Наконец в конце улицы, залитой предзакатным солнцем, показалась знакомая высокая фигура. Вася шел размашистым, чуть пружинящим шагом, держа в обеих руках тяжелые брезентовые сумки. Южное солнце успело опалить его кожу густым, темным загаром, отчего черные волосы казались слегка выцветшими. Увидев Ливанова, брюнет резко остановился, на секунду замер, а затем его лицо озарила та самая, безудержная, родная улыбка, ради которой Василий готов был пойти на костер. Они сошлись у самого подъезда. На улице были люди — соседки на скамейке, мальчишка с обручем, прохожие, — и в воздухе всё еще висел невидимый, пугающий приворот советской Москвы. Вася шагнул навстречу и перехватил у Ланового одну из тяжелых сумок, их пальцы соприкоснулись. Это было похоже на разряд электрического тока. — Ты здесь… — выдохнул Лановой, и его голос, чуть охрипший с дороги, дрогнул. — Настоящий. А я всё боялся — приеду, а тебя заперли. Или забыл. — Как можно такое забыть, глупый, — тихо, но с такой силой, от которой перехватило горло, ответил Вася. — Пошли. Скорее наверх. Лифт, пахнущий машинным маслом и старой древесиной, полз на верхний этаж бесконечно долго. Они стояли спина к спине, не смея повернуться, тяжело и прерывисто дыша в узкой железной кабине. Но едва ключ дважды повернулся в замке, и тяжелая дубовая дверь квартиры захлопнулась, отсекая их от внешнего мира, шпионов, родителей и страхов — плотина рухнула. Брезентовые сумки с глухим стуком полетели прямо на паркет в прихожей. Они повернулись друг к другу одновременно, ведомые единым, сумасшедшим порывом. Вася не успел сделать и шага вглубь квартиры, как Лановой настиг его, впечатывая спиной в стену рядом с вешалкой, и прижался всем телом. Их поцелуй был исступленным, жадным, полным той невыносимой тоски, которую они копили долгие недели разлуки. Это было не просто физическое влечение — это было спасение. Вася отчаянно, до боли в пальцах, вцепился в плечи Васьки, зарываясь пальцами в его жесткие, пахнущие дорожной пылью и солнцем волосы. Он подавался навстречу, растворяясь в этом родном, горячем причале, чувствуя, как внутри плавится и исчезает ледяной панцирь Николиной Горы. Прямо там, в полумраке прихожей, их движения стали лихорадочными, решительными. Одежда летела на пол, мешая, разделяя их, и каждая секунда промедления казалась пыткой. Брюнет подхватил Васю, увлекая за собой вглубь пустой квартиры, в комнату, где широкая постель была залита косыми лучами заходящего солнца. В этой жаркой, отчаянной близости не было места столичной циничности или фальши. Это была чистая, первозданная стихия. Лановой прижимал его к себе так крепко, словно пытался врасти, сломать любые преграды. Он целовал глаза Васи, его мокрый лоб, искусанные губы и между резкими, рваными выдохами шептал нежные, безумные слова, которые никогда не дошли бы ни по какой почте: — Васенька… родной мой… мальчик мой красивый… Живой. Каждую ночь там без тебя умирал… во сне видел. Только ты… никому, слышишь, никому тебя не отдам. Вася... Интеллигент только всхлипывал, задыхаясь, пряча лицо в его плечо, пахнущее солью и горячей кожей. Он отдавал себя всего, без остатка, чувствуя, что именно сейчас, в этих сильных руках, он наконец-то по-настоящему дома. Буря утихла так же внезапно, оставив после себя блаженную, звенящую тишину. В окно большой комнаты лился мягкий сиреневый вечер. Они лежали в полумраке, укрывшись одной большой простыней на двоих. Вася покоился головой на широкой груди Ланового, слушая, как постепенно выравнивается его сильный, размеренный стук сердца. Васька шевельнулся, осторожно поцеловал шатена в макушку и тихо выбрался из постели. Через минуту он вернулся из кухни, неся в руках два хрустальных бокала и бутылку темного вина. — Вот, — улыбнулся брюнет, садясь на край кровати. Его загорелое тело в сумерках казалось отлитым из бронзы. — Мама перед отъездом на медицинскую конференцию оставила. Сказала: «Приедешь с вокзала — выпей за свое возвращение, только в одиночку не вздумай». Квартира наша на трое суток. Василий приподнялся на локте, принимая бокал. Прохладное, терпкое вино обожгло язык, приятно расслабляя натруженные мышцы. Весь кошмар этого лета теперь казался далеким, неважным дымом. Лановой прилег рядом, прихлебывая из своего бокала, и начал неторопливо, с мягким украинским говором рассказывать про свое лето. ​— Бабушка меня там совсем закормить решила. Вареники со свежей вишней каждое утро, представляешь? А тетки… ох, Вася, тетки со всего Стрыя сбежались. Невесту мне нашли, про которую я тебе писал. «Иди, Вася, подивися, яка гарна дивчина, коса до пояса, господарська!». ​Ливанов приподнялся на локте, глядя на Ваську поверх хрустального края бокала. В груди шевельнулся легкий, упрямый укол ревности. — И что же ты? — тихо спросил он. ​Лановй повернул к нему голову. Его карие глаза в наступающих сумерках смотрели серьезно и бесконечно нежно. ​— А я сказал им, что уже влюблен, — просто ответил он, но у Васи тут же забилось сердце быстрее обычного. — Они, конечно, смеялись. Думали — шучу, московские романы у меня. А я не шутил. Я на эту «гарну девку» смотрю, а вижу твои глаза. Так боялся, что приеду, а тебя не будет. ​Ливанов молча поставил бокал на ночной столик. Он дотянулся до своих брюк, сиротливо брошенных на полу у кровати, и достал из кармана небольшой, плотный предмет. ​Это была та самая маленькая, потрепанная книжка стихов Блока. Вася бережно раскрыл ее, и в полумраке между страниц показался сухой, потемневший цветок бессмертника. Он не стал ничего говорить про мать, про то несчастное письмо и про свои дачные страхи. Зачем осквернять этот вечер именами тех, кто остался там, за глухими заборами Николиной Горы? ​Лановой посмотрел на книгу, потом на Васю, и его дыхание перехватило. — Ты… ты привез её с собой? ​— Я ни на секунду с ней не расставался, — тихо ответил Вася. ​Брюнет отставил свой бокал, привлек Василия к себе и крепко, надежно обнял, утыкаясь носом в его шею. Вася уткнулся лбом в его плечо, вдыхая родной запах. ​Не было никакого чувства оглушительной победы. Они оба слишком хорошо понимали, в каком мире живут. За стенами этой квартиры оставалась бдительная Москва с ее строгими законами, подозрительными взглядами коллег по училищу. Впереди их ждал тяжелый, полный притворства и масок учебный год. Опасность никуда не исчезла — она просто затаилась на время. ​Но сейчас, в этой темной, запертой комнате, существовала только эта осязаемая, тихая данность: они были вместе. На три дня квартира принадлежала им, и этого было достаточно, чтобы просто дышать. ​За окном окончательно стемнело. Москва шумела колесами редких автомобилей, где-то вдалеке гудел трамвай. Ливанов закрыл глаза, чувствуя, как Васька мерно и тепло дышит ему в висок, и они оба погрузились в чуткий, осторожный сон. * * * На следующее утро они проснулись оттого, что комната была залита плотным, прозрачным светом позднего августа. Опасный, зоркий внешний мир словно остался где-то далеко, за чертой этой старой московской квартиры. Парни обустраивали свой внезапный, короткий быт с той тихой, жадной радостью, которая бывает только у людей, знающих цену каждой минуте свободы. Васька, нацепив старый домашний фартук матери, возился у плиты на тесной кухне — пытался повторить те самые знаменитые бабушкины вареники с вишней, рецепт которых знал только на слух. Вася сидел на подоконнике, подогнув под себя ноги, и чистил для них яблоки, лениво наблюдая за уверенными, сильными движениями лановских рук. Они много дурачились, смеялись, перекидывались мучными шариками — вели себя как самые обычные, беспечные студенты, у которых впереди вся жизнь. В разгар этого кухонного уюта Вася потянулся за полотенцем и случайно задел стопку старых журналов на углу стола. Верхний лист сдвинулся, и под ним обнаружился свежий выпуск «Литературной газеты», оставленный, видимо, отчимом или матерью Васьки перед отъездом. В глаза Васе безжалостно бросился заголовок передовицы: «Очистим советскую культуру от тлетворного влияния буржуазного декаданса». Чуть ниже, в зачитанной, подчеркнутой карандашом статье, сухим юридическим языком разбиралось «аморальное поведение» какого-то молодого режиссера, чья карьера в один день была растоптана в пыль из-за его «нездоровых склонностях». Каждое печатное слово дышало глухой, непреклонной угрозой уголовного кодекса. Атмосфера на кухне в секунду кристаллизовалась. Смех затих. Вася замер с ножом в руке, чувствуя, как липкий, знакомый холодок снова пополз по спине. Грозная тень сталинских законов, никуда не исчезнувшая с хрущевской оттепелью, безмолвно напоминала о себе прямо здесь, среди запаха вишневого сока и теста. Васька обернулся, перехватив застывший взгляд интеллигента. Его лицо на мгновение посуровело, челюсти упрямо сжались. Он не стал ничего говорить — они никогда не обсуждали это вслух, слишком страшно было облекать этот страх в звуки. Лановой просто подошел, мягко забрал газету из-под васиных пальцев, скомкал ее и решительно швырнул в мусорное ведро под раковиной. — Вода закипела, Вась, — тихо, но совершенно спокойно произнес он, возвращаясь к плите. — Бросай яблоки. Уют вернулся, но в воздухе уже осталась едва заметная, тонкая трещина, напоминающая о том, что их счастье — лишь временная контрабанда. Ночь после тех самых вишневых вареников выдалась душной и по-особенному длинной. За распахнутыми окнами лениво, убаюкивающе шумела Москва: изредка шуршали шинами по асфальту редкие такси, где-то на Садово-Каретной глухо перекликались запоздалые прохожие, а из раскрытого окна на верхнем этаже доносился тихий, заезженный мотив Утесова. В комнате царил густой, теплый полумрак, и только бледный, синеватый свет уличного фонаря наискось разрезал пол, цепляя угол старого дивана и стопку книг на тумбочке. Парни не спали. Они лежали рядом, прямо поверх покрывала, вытянувшись во весь рост и закинув руки за головы. Василий чувствовал плечом надежное, исходящее от брюнета сухое степное тепло. Напряжение, оставшееся после дневной газетной статьи, никуда не ушло — оно просто осело на самое дно, превратившись в звенящую, тревожную тишину. Но говорить о политике, о законах и о той несчастной статье не хотелось — это значило бы добровольно впустить холодный внешний мир в их чистую, отвоеванную у лета комнату. Первым тишину нарушил Лановой. Он лениво повернулся на бок, подперев голову ладонью, и пошевелил пальцами ног. — Слышишь, Вась... А в Стрымбе сейчас, небось, сверчки орут — оглохнуть можно, — в его голосе проскользнула мягкая, сонная улыбка. — И небо другое. Черное-черное, и звезды огромные, как кулак. А здесь из-за фонарей и неба-то не видать. Одно марево серое. Интеллигент приоткрыл глаза, глядя в потолок, на котором подрагивали тени от ветвей деревьев. — Зато здесь театры, Вась. Сивцев Вражек, Арбат, — негромко отозвался он. — Ты же сам в эту серую Москву рвался, из самого совхоза ехал. — Рвался, — легко согласился Лановой, и пальцы его левой руки рассеянно потянулись к стулу, стоявшему у изголовья. Он выудил из кармана брюк свою тяжелую металлическую зажигалку, лег спать обратно на спину и стал лениво подбрасывать её в ладони. Глухой металлический стук зажигалки о ладонь мелко дробил тишину. — Я как вспомню свой второй курс... Как мы с тобой на крыльце Щуки столкнулись. Ты такой весь... в отглаженном костюмчике, первокурсник, папа — мэтр, мама — художница. А у меня брюки коротки и говор этот мой, сильский. Тогда думал: господи, да мы же с ним с разных планет. Василий тихо хмыкнул. Он приподнялся на локте, потянулся к тумбочке и взял томик Блока. Лановой протянул руку; его жесткие, мозолистые пальцы осторожно коснулись васиного запястья, медленно поглаживая тонкую кожу, пробираясь выше к рукаву рубашки. Ему хотелось этой привычной, ленивой нежности, хотелось просто уйти в это тепло, как в убежище, зачеркнуть дневной страх. Но Ливанов не ответил на ласку. Он аккуратно убрал руку, садясь на диване и обхватывая колени. — Вась... — интеллигент посмотрел на Ланового сверху вниз. В его глазах, подернутых тенью фонаря, проступила взрослая, непривычная строгость. — Вот мы сейчас дурачимся, вареники эти варим. Письма прячем. А дальше что? Лановой удивленно приподнял брови, его рука так и осталась лежать на покрывале. — В каком смысле «что дальше»? Завтра тридцатое. Пойдем в училище, узнаем расписание. Хлопот будет выше крыши, дипломный же год... — Я не про училище, — мягко перебил его Василий, и в его голосе прорезалась глухая, леденящая тревожность. — С училищем-то как раз всё просто. Там всё знакомо. Свои коридоры, общие лекции, репетиции до темноты... Толпа. Нас никто не тронет, пока мы внутри этой толпы, понимаешь? Мы там просто два студента, однокурсники. А вот представь: июнь. Дипломные сыграны. Нам выдают дипломы. И всё. Васька молчал. Он медленно сел напротив Василия, поджав под себя ноги. Его широкие плечи чуть ссутулились, а взгляд сделался настороженным, словно он почуял невидимую опасность. — Будут показы в театрах, Вась, — продолжал Василий, и каждое его слово падало в тишину комнаты с весом капли тяжелого августовского дождя. — Тебя позовут в один театр, меня в другой. Ну, или даже в один — не важно. Начнется взрослая жизнь. Мы станем штатными артистами. Появятся труппы, парткомы, месткомы. Общежития или квартиры. И как мы будем с тобой после училища? Как мы жить-то будем вместе? Этот вопрос, заданный без надрыва, но с какой-то безжалостной ливановской аналитикой, повис в душном воздухе комнаты. Василий привык смотреть вперед, просчитывать мизансцены жизни, как его отец-режиссер. А Васька... Васька мгновенно растерялся. Его лицо, еще минуту назад расслабленное, сытое после ужина, вдруг как-то обмякло и побледнело. Он открыл было рот, чтобы выдать какую-то привычную, легкую фразу — мол, «да ладно тебе, Васька, прорвемся, где наша не пропадала», — но слова застряли в горле. Хваленый лановский оптимизм разбился о простую, серую советскую реальность. Он действительно об этом не думал. Весь его крестьянский, выросший в оккупации и нищете характер привык выживать исключительно сегодняшним днем. Есть хлеб — ешь, выжил под бомбежкой — радуйся, дали стипендию — гуляй, привалило счастье в лице этого породистого московского парня — люби, хватай жадными горстями, пока не отобрали. Просчитывать жизнь на годы вперед, в условиях их запретного, подсудного и уголовно наказуемого чувства, он просто не умел. Ему казалось, что этот студенческий рай в Щукинском будет длиться вечно. Лановой растерянно перевел взгляд с Василия на зажигалку и книжку, лежащие между ними на покрывале, словно искал в этих предметах подсказку или защиту. Но защиты не было. Впереди их ждала огромная, правильная, монолитная советская страна, которая строила заводы, пускала спутники и совершенно не предполагала для них никакого общего «дальше». Не существовало в СССР таких квартир, где могли бы законно и без подозрений жить два молодых одиноких артиста. Не было такого будущего, где они могли бы открыто ходить под руку или хотя бы просто делить быт, не боясь бдительных соседей, дворников и стука в дверь по 121-й статье. — Я... — Васька сглотнул, и в его обычно бархатном, уверенном голосе впервые прорезалась глухая, беспомощная трещина. Он запустил пятерню в свои выгоревшие волосы, с силой растрепав их, и опустил голову. — Я не знаю, Васька. Честное слово, не знаю. Он поднял глаза на Ливанова — и в них больше не было того шального, сильного парня со столичного двора. Там была растерянность пополам со страхом. — Я дальше этого сентября вообще не смотрел, — тихо признался Лановой. — Страшно туда смотреть, понимаешь? Мне казалось... ну, оттепель же сейчас. Сталина нет. Все как-то дышать начали. Я думал, и нам... как-то можно будет. Столько разговоров вокруг про новую жизнь, про свободу в искусстве. — Свобода в искусстве — это для стихов, Вась, — горько усмехнулся Василий, качнув головой. — А для нас с тобой в этой новой жизни места нет. Газету сегодня видел? Это ведь не Сталин писал. Это свежий номер. Тот режиссер... у него тоже, наверное, была «оттепель». А теперь его нет. И нас не будет, если мы хоть раз оступимся после училища. Там, во взрослом театре, за каждым твоим шагом будут следить десятки глаз. Завистники, критики... Ты парень видный, Вась. Тебе пророчат роли героев. Тебя девки осаждать будут. И если ты не женишься вовремя, если не заведешь семью, знаешь, как быстро поползут слухи? Каждое слово Василия било наотмашь, разрушая ту хрупкую иллюзию безопасности, которую они строили весь этот день на кухне. Васька слушал, и его челюсти упрямо сжались, на скулах заходили желваки. Он хотел бы по привычке взбунтоваться, крикнуть, что ему плевать на всех них, но он был слишком умным парнем, чтобы не понимать: Василий прав. Абсолютно, беспощадно прав. — И что ты предлагаешь? — тихо, с каким-то глухим отчаянием спросил Лановой, глядя в пол. — Забыть всё? Ливанов вздохнул. На душе стало щемяще, невыносимо жалко этого сильного, красивого человека, которого он только что своими руками выдернул из его беспечного, счастливого «сейчас». Вася придвинулся ближе, вплотную, преодолевая разделявшее их расстояние, и сам обнял Ваську за плечи, крепко прижимая к себе. Лановой не стал сопротивляться. Он послушно, как подкошенный, уткнулся лбом в васино плечо, тяжело и прерывисто дыша. Его руки судорожно обхватили Василия за пояс, пальцы намертво впились в хрустящую ткань белой рубашки, словно Вася был единственным плотом в этом внезапно потемневшем океане. В этой их ночной растерянности, в этой тихой, беззвучной драме, разыгравшейся на старом диване, было столько настоящей, горькой правды, что у Василия защипало в глазах. Никаких громких клятв, никаких фальшивых обещаний «бороться со всем миром» — они были совершенно бессильны перед этой огромной государственной машиной. Они оба это знали. Но прямо сейчас, пока август еще удерживал свои последние часы, пока туман не смыл остатки их личного лета, они были друг у друга. Ответ на вопрос «что дальше» они будут искать потом. Завтра, через месяц, через год. А пока у них оставалась эта душная московская ночь, запах вишневого сока на кухне и тяжелая зажигалка, лежащая рядом с сухим цветком.